— Робер, сними плащ, он же насквозь мокрый! Бланка, куда ты в грязной обуви, детка!
Маленькая Бланка вбежала в трапезную и сразу бросилась к очагу греть ручонки. Николетт нагнулась и поцеловала её щёчку.
— Замёрзла, крошка моя?
— Немножко. Зато пирог был вкусный! — оживлённо заговорила Бланка. — Мы вам принесли кусок, тётушка.
Придвинувшись ближе к Николетт, девочка показала пальчиком в сторону Окассена:
— И отцу тоже.
— Вот молодцы, спасибо! — ласково проговорила Николетт и сняла с Бланки мокрый плащ.
— А ещё мадам Кларисса обещала подарить мне двух крольчат, — сообщила девочка. — Как только её крольчиха даст приплод.
Нагнувшись, она подобрала около очага остывший уголёк и принялась жадно грызть. Окассен выразительно посмотрел в глаза Николетт, и по спине её пробежал холодок.
Николетт совершенно не верила в колдовство. С детства она слышала рассказы о ведьмах, злых проклятиях и приворотах, но ей казалось, что всё это — сказки, не более правдивые, чем «Куртийон-Куртийет» или «Замок дьявола». Она слишком верила в Бога, чтобы бояться россказней о колдунах.
Странное поведение Окассена и Урсулы долгое время казалось ей притворством. В детстве они сочиняли свои небылицы ради забавы. А зачем сейчас продолжают — непонятно.
Но когда Окассен просыпался ночью от кошмаров, он трясся от настоящего, непридуманного ужаса. И когда крысы ему мерещились, он был смертельно бледный, весь в холодном поту. Так невозможно притвориться!
Сейчас дело принимал совсем скверный оборот. История с цепью — не бред о крысах, это произошло на самом деле. И Окассен и Урсула снова притворяются, то это становится опасным. Когда-то Бастьен рассказывал Николетт о душевных болезнях. Говорил, что Урсула страдает более тяжким недугом, чем Окассен. Неужели бывают такие болезни?
Николетт всегда казалось, что её подруга просто прикидывается, чтобы привлечь к себе внимание. Когда речь заходила о её голосах, Урсула шептала, закрыв глаза:
— Они говорят, что на мне — знак небес!
Но с Окассеном — другая история. Его кошмары, приступы ужаса и бешенства, даже преувеличенная ревность — слишком странно, слишком пугающе, чтобы быть просто дурным нравом.
Когда Николетт пыталась говорить об этом со свекровью, та отвечала с тяжким вздохом:
— Родился-то он, бедняжка, еле живой! При родах так головку ему намяли, скажи спасибо, что дурачком не остался.
Не с кем было посоветоваться Николетт. Единственный человек, кому она доверяла, и кто немного разбирался в этом, был далеко отсюда, за тридевять земель. И скорее всего, ей не суждено больше никогда его увидеть.
Выдалось несколько ясных дней, и жизнь Витри уже не казалась такой мрачной. Окассен и Дамьен даже сумели добыть на охоте молодого кабана, и весь дом дружно занимался разделкой туши и приготовлением солонины.
А потом неожиданно разразилась гроза — вечерняя, и потому особенно страшная, с ослепительными молниями на фоне свинцового неба. Николетт выбежала во двор, чтобы снять с верёвки бельё. Окассен и Маризи тоже вышли на крыльцо — Дамьену показалось, что от молнии загорелся молодой дубняк возле Витри.
— Нет, это не у нас горит, — сказал Окассен. — Там уже владения дяди Ролана.
Он ёжился от холодного ветра, а ещё больше — от страха. Молнии, вонзающиеся в лес, заставляли его вытягивать голову в плечи. При каждом ударе грома он вздрагивал всем телом. Увидев это, Николетт сказала:
— Что ты тут стоишь, идём скорее в дом!
В этот момент молния ударила прямо во двор, угодив в шест от старой голубятни. Шест мгновенно сгорел дотла, а Окассен дико вскрикнул и свалился замертво.
— О, Господи, мессир, что с вами? — испуганно воскликнул Дамьен.
Николетт поставила таз с бельём и бросилась вместе с Маризи поднимать Окассена. Они с трудом втащили его в кухню и усадили на пол.
— Может, воды? — засуетилась Жилонна.
Но Окассен уже очнулся. Сидел на соломе и смотрел по сторонам. Глаза у него были жуткие, мутные, точно он никого не узнавал.
— Сынок, что с тобой? — дрожащим голосом спросила мадам Бланка. — Чего ты так напугался? Это же просто молния!
— Да, — невыразительно проговорил он. — Молния сожгла шест.
— Я тоже немного испугалась сначала, — сказала мадам Бланка. — Но больше ничего не загорелось, слава Богу. Вставай, Окассен!
Он посмотрел на мать тем же пугающим неподвижным взглядом. Тихо произнёс:
— Окассен спит. Не будите его. Слишком страшные сны ему снились, пусть отдохнёт.