— Да, это я была, — недоверчиво поглядывая на него, сказала Николетт. — С тобой что-то странное случилось от грозы. Сначала в обморок упал, потом нёс такую околесицу…
— А я думал, мне страшный сон приснился, — проведя рукой по лицу, сказал он. — Будто я в Руане, сижу в тюрьме. Будто я другой человек, как там его звали…
— Морис де Филет, — подсказала Николетт.
— А ты откуда знаешь? — удивлённо спросил Окассен.
— Ты называл себя этим именем. Никого не узнавал. Мы подумали, ты с ума сошёл.
Он снова потёр лицо руками, словно прогоняя остатки кошмара.
— Это всё из-за чёртовой грозы. Мне всегда плохо в грозу, ты же знаешь. Вы никому не болтайте! А то разнесут по всей округе, что Витри с ума спятил.
Николетт растерянно пожала плечами.
— Боюсь, аббат разболтает.
— А зачем его звали? — недовольно пробормотал Окассен. — Знаете ведь, что у меня такое от грозы…
Он встал, стянул ночную рубаху и стал одеваться.
— Раньше с тобой такого не бывало, — тихо возразила Николетт. — Ты никого не узнавал, мы ужасно испугались.
Она принесла из угла его домашние сапожки из мягкой кожи и, как обычно, стала обувать его. А сама краем глаза наблюдала — не трясутся ли у него руки? Не стал ли взгляд блуждающим, как вчера?
Нет, всё было в порядке. Николетт налила воды в умывальный таз, и они стали умываться вместе, как делали это с раннего детства, когда ещё и говорить толком не умели. Вместе почистили зубы сухими листьями шалфея, по очереди вытерлись одним полотенцем.
— Бриться будешь, согреть тебе воды? — спросила она, стараясь говорить, как ни в чём ни бывало.
Он потрогал ладонью подбородок.
— Нет, пожалуй, сегодня ещё не надо.
Николетт вынула из кошелька на поясе гребешок и стала причёсывать Окассена — она всегда делала это по утрам, с тех пор, как себя помнила.
— Я тебе говорил, Урсула колдует на меня, — говорил он. — Ты не верила, и вот тебе доказательство. Не будь у неё этой девчонки, я бы ни минуты не сомневался, заявил бы в церковный суд. Ей место на костре, ведьме чёртовой!
Не выдержав собственных тяжёлых мыслей, Николетт решила поговорить начистоту с Урсулой. Позвала её наверх, якобы разобрать детскую одежду в сундуках, и сразу же заговорила о главном:
— Окассен думает, что ты на него ворожишь. И эту хворь будто бы ты на него навела. Скажи, это правда?
Урсула даже крышку ларя отпустила, и та захлопнулась с грохотом.
— Ты сдурела, что ли, с ним заодно? — сердито спросила она. — Разве я умею ворожить?
Николетт смотрела на неё без улыбки, серьёзно и даже строго.
— Он мне признался, что ранил тебя тогда, на свадьбе. Потому что увидел, что ты хотела подсыпать золы под нашу дверь.
— Зачем? — испуганно спросила Урсула.
— Говорит, это колдовство такое, чтобы отбить его.
Урсула отвернулась, резко распахнула сундук и стала выбрасывать наружу старые пелёнки.
— Если бы я умела колдовать, то превратила бы его в жабу! Он столько зла мне причинил, столько страданий…
Она закрыла лицо руками и прерывисто вздохнула, словно сдерживая рыдание. Николетт шагнул к ней и обняла за плечи.
— Забудь, милая! Не трави себе этим душу. Скажи, это правда он напал на тебя на свадьбе?
— Не знаю! — вскрикнула Урсула. — Клянусь! Сгореть мне в аду, если вру!
Николетт помолчала и снова спросила тихо, почти шёпотом:
— А правда ли, что ты сама пристаёшь к нему? Я не верю, но он так говорит..
Урсула посмотрела прямо в лицо Николетт, и глаза её были мрачны, как смерть.
— Хочешь правду? Так я скажу… я ведь людей насквозь вижу, мои голоса мне помогают. Ты никогда не любила Бастьена. Это была у тебя просто детская влюблённость.
Николетт побледнела, отшатнулась назад. А Урсула продолжала тем же мрачным голосом, от которого мурашки по спине бежали:
— Ты всегда любила своего чокнутого Окассена. И сейчас ты его ревнуешь.
Николетт хотела возразить, но горло её перехватило спазмом. В глазах стояли слёзы.
— Я знала, что ты обидишься, — опустив голову, сказала Урсула. — Прости! Только зачем обманывать себя, Николетт? Он дурной человек, плохо обходится с тобой. Но и таких тоже любят.
Николетт не выдержала — сорвалась с места и убежала в свою спальню. Слёзы так и катились из глаз, хотя она дважды умылась и напилась холодной воды. Нет, она не злилась на Урсулу, но её слова вонзились прямо в душу и застряли там, словно отравленный нож.
Никогда не любила Бастьена? А что же это было тогда — то, прекрасное, чистое, сладкое, как детский сон? Голова Николетт гудела от страшных мыслей. Значит, всё это время она жила в воображаемых чувствах, в сказке. И не о чем ей больше мечтать, исчез волшебный мир, помогающий ей выживать в бедности, тяжком труде и вечном страхе.