— Давай, мы поможем, сестрица, — предложил Альом.
— Не надо, я сама его отведу.
В спальне она переодела Окассена в сухую рубаху, вытерла ему голову полотенцем. Он не сопротивлялся, только повторял, весь дрожа:
— За что они меня, скажи? Мне страшно. У меня голова болит, за что же мучить? Ведь это не моё имя.
— Тихо, тихо, — ласково отвечала она. — Ложись. Сейчас я тебе дам лекарство, и ты быстро заснёшь.
Она задула все свечи, кроме одной, легла рядом с ним. Окассен прижался лицом к её плечу.
— Ты не запрёшь дверь? — вздрагивая все телом, спросил он.
— Нет.
— Меня не казнят?
— Нет, Успокойся. Тебя помиловали.
Он спал допоздна, крепко, лишь изредка бормоча во сне. Николетт приготовила завтрак и проводила Ролана и Альома, которые оставались ночевать в Витри. Всё это время наверху было тихо. Поднявшись в спальню, Николетт обнаружила, что Окассен уже не спит. Он брился, поглядывая в маленькое зеркальце.
— Доброе утро, — осторожно сказала Николетт.
— Что со мной вчера было? — хмуро спросил он. — Башку ломит, весь ободранный.
— Ты немножко выпил, — смущённо сказала Николетт. — Начал буянить, пришлось тебя связать.
— Врёшь! — он сложил бритву и посмотрел ей прямо в лицо.
Глаза у него были покрасневшие от слёз, но не безумные.
— Опять на меня накатило, да? Я помню, как будто кошмар снился… как будто я был в тюрьме и какие-то люди пытали меня… лили воду мне на голову, заставляли называться чужим именем…
Николетт погладила его по волосам.
— Не вспоминай это! Всё прошло. Давай я тебя причешу.
Он послушно сел на табурет, но тут же удержал её руку с гребешком.
— Если бы ты знала, как мне страшно! Будто я не один человек, а сразу двое. Будто люди нарочно издеваются надо мной. И никому не жалко… я знаю, даже матери противно, что сын у неё сумасшедший…
Николетт присела перед ним на корточки, положила руки ему на колени.
— Не думай так, братец! Мне было очень жалко тебя. И ничуть не противно. Разве ты виноват, что с тобой случилась эта беда?
Он быстро замигал глазами, отвёл взгляд, потом снова посмотрел ей в лицо.
— А ведь я так часто обижал тебя! Я разлучил тебя с Бастьеном… ты должна ненавидеть меня за это.
— Ну, перестань, — тихо ответила она. — Ненависть — это грех. А у нас с тобой двое сыновей. И тут ещё третий.
Она коснулась ладонью своего живота. Окассен положил поверх свою ободранную руку.
— Значит, ты больше не думаешь о Бастьене?
— Я думаю только о тебе. Давай съездим в монастырь Сент-Обен? Мне говорили, там есть знаменитый монах-целитель. Он вылечит тебя.
Окассен тут же вскочил, упрямо замотал головой.
— Никуда я не поеду! Как ты не понимаешь, это не болезнь, а порча! Урсула ворожит на меня, ведьма проклятая!
Глава 21
Лечение
Николетт не прекращала уговаривать Окассена поехать к монаху-целителю, используя то доводы разума, то мольбы. В конце концов, в ход было пущено самое верное оружие — любовные ласки, те, что прежде Николетт дарила только Бастьену.
— Хорошо, поедем. Но никому не рассказывай, что я еду лечиться, — хмуро предупредил Окассен.
— Конечно, — кивнула она. — Скажем, что поехали кое-что купить и продать в Орлеане.
Они отправились, едва лишь ссадины Окассена немного зажили. С собой взяли только Дамьена Маризи и Матье. Мадам Бланка, поохав, вручила Николетт маленький кошелёк с деньгами, которые они скопили ещё с покойным мужем.
— Хотели подарить Окассену на свадьбу. А вы поженились, сама помнишь как, вот я и не стала дарить…
— Спасибо, матушка, — тихо сказала Николетт и поцеловала свекрови руку.
Погода стояла холодная, поэтому путешествие было малоприятным. Но всю дорогу Окассен выглядел совершенно здоровым. Даже не верилось, что всего неделю назад его выволакивали на крыльцо и «выгоняли» демонов холодной водой и оплеухами.
— Когда-нибудь мы разбогатеем, — говорил он, когда они ехали, держась за руки. — И тогда отправимся путешествовать. В Париж или даже в Рим. Только летом поедем, когда тепло. Ночевать будем в шатре, по берегам рек. Может быть, и на лодках поплывём. Ты хотела бы, Николетт?
— Да, — печально глядя в серо-голубое небо, ответила она.
Когда-то они с Бастьеном мечтали о таком же — путешествиях, приключениях, дорогах и кораблях. Только ничего не сбылось, и вряд ли уже когда-нибудь сбудется. Теперь Николетт просто запрещала себе мечтать. Наверное, это грешно — представлять себе другую жизнь вместо той, что дал Господь? Нужно принимать то, что есть, тогда не так больно разочаровываться.