— Спасибо, но я этого не позволю, — решительно сказала Николетт. — Такой способ нам не подходит.
— Вы сомневаетесь в моих умениях? — возмущённо крикнул целитель.
— Брат Фернан излечил таким методом десятки сумасшедших! — сказал один из его помощников.
Николетт вытерла поступающие слёзы.
— А Христос вылечил бесноватого одним прикосновением, — тихо сказала она.
Монахи удалились в гневе. Окассен спросил дрожащим голосом:
— Эти злодеи больше не придут? Ты навсегда их прогнала?
— Да, Морис. Давайте собираться, поедем отсюда.
Оставаться в монастырской гостинице после того, как они отказались от лечения уважаемого всеми целителя было неудобно. Но и везти Окассена в таком состоянии оказалось настоящей пыткой. Он вздрагивал от каждого громкого звука, дёргался, выкрикивал бессмысленные фразы. Вскоре вокруг них собралась толпа уличных мальчишек, хохочущих от восторга.
— Полоумный! Вон, полоумного везут!
Не вынеся этого, Николетт остановила коня перед первым попавшимся трактиром, сама спешилась и вошла внутрь. Решительно направилась к хозяину.
— Мне нужно срочно снять комнату. Мой муж болен.
— Чем болен? — испуганно спросил трактирщик. — Если какое-то поветрие, то я не пущу, мадам!
— Это не зараза, клянусь мадонной. Он блаженный, но не буйный, — горячо проговорила Николетт.
Неизвестно, что подействовало больше — отчаянный взгляд Николетт или её красота, но трактирщик не смог отказаться. Они получили на втором этаже комнату и ещё каморку на чердаке для Дамьена и Матье. Благо, Окассен вёл себя довольно тихо. Он только трясся от страха и прятался за Николетт. Она уложила его в постель и тут же послала трактирную служанку за кипятком, чтобы заварить сбор из успокоительных трав.
— Зачем мы сюда приехали? — тревожно спрашивал Окассен. — Это не тюрьма? Меня не будут пытать?
— Нет, успокойтесь, Морис, — терпеливо ответила Николетт, снимая с него сапоги. — Сейчас выпьем лекарство, и все страхи пройдут. Хотите я вам сказку расскажу?
— Хорошо, — согласился он.
Снимая с него пояс и кафтан, Николетт тихо рассказывала:
— Жил-был граф по имени Гарен Бокерский. Он был старый и слабый, и миновало его время. Был у него сын, единственный наследник. Звали его Окассеном. Он был приветливый, добрый и красивый — ноги и руки изящные, кудри белокурые, глаза живые и весёлые, нос прямой. Словом, так хорош, что не было в нем никакого недостатка.
— Какая красивая сказка, — пробормотал Окассен.
Николетт рассказывала, пока не заварилась лекарство, потом напоила Окассена, и он быстро заснул.
Дамьен не одобрял решения Николетт отказаться от лечения отца Фернана. И ещё больше нахмурился, когда она вручила ему золотой медальон, украшенный тремя сверкающими шариками и велела сходить в какую-нибудь ювелирную лавку, продать.
— Если у нас совсем нет денег, мадам, я схожу в один знакомый дворянский дом и попрошу взаймы. Они меня хорошо знают и поверят в долг, — сдержанно проговорил он.
— У нас есть деньги, — улыбнувшись, ответила Николетт. — Мы получили от свекрови запоздалый свадебный подарок. А это… я хочу, чтобы ты купил на вырученные деньги детский тренировочный меч для Робера и лютню для Бланки.
Дамьен растерянно взял медальон, посмотрела на латинскую надпись «Ты — царица мира».
— Мадам, ведь он придёт в себя. Узнает, что я продал фамильную драгоценность, и тогда нам с вами здорово достанется.
— Это не фамильная драгоценность, — отведя глаза в сторону, сказала Николетт. — Это мне когда-то подарили… мой жених, который…
— Ах, боже мой, мадам! — растроганно прошептал Дамьен. — Есть ли пределы вашего благородства!
Она махнула рукой и ушла в спальню. Видимо, не могла больше сдерживать слёзы, понял Дамьен. Не говоря ни слова, он отправился выполнять поручение. А Николетт сидела на краю кровати, бессильно сцепив руки на груди и пробовала молиться.
— Господь милостивый, ты видишь его страдания. Прости его, прощу. Я все силы приложу, чтобы вылечить его и исправить. Я никогда больше не буду думать о грешных вещах…
А дальше молитва сама собой прервалась. Николетт невольно представила лицо Бастьена, его глаза, горячие и печальные. Ей вдруг пришла страшная мысль, что он каким-то образом слышал её странную молитву. Может, видел во сне.
— Я бы никогда не предала тебя, милый, — прошептала она одними губами. — Но что я могу поделать, что?
Но она не заплакала. Как будто что-то запрещало ей быть слабой, сейчас, когда она обязана выдержать свалившееся на них испытание.