Дамьен вернулся довольно быстро. Кроме покупок, он принёс весьма полезные сведения, которыми разжился на рынке.
Здесь, совсем рядом, находится обитель святой Марты. Это женский монастырь, но там тоже есть хорошая целительница. — Может быть, показать ей мессира Окассена?
— Да-да, обязательно! — с воодушевлением воскликнула Николетт. — Я прямо сейчас схожу туда.
— Одна? Давайте я сбегаю, мадам!
— Нет, ты уже устал и, наверняка, голодный. Посиди тут, пока мессир Окассен спит. Я велю, чтобы тебе принесли обед сюда.
Монастырь, действительно, находился рядом — пришлось всего две улицы пересечь. Николетт спросила о целительнице, и ей тут же отворили ворота.
— А где же ваша больная?
— У меня муж болен, — смущённо сказала Николетт. — Я знаю, вам не положено впускать мужчин, но, может быть, целительница хотя бы даст мне советы?
Узнав, что пациент страдает припадками безумия, сестра-привратница посоветовала Николетт обратиться в обитель Сент-Обен, к отцу Фернану.
— Он знаменит тем, что лечит безумцев.
— Нет, моему мужу его лечение не помогло, — твёрдо произнесла Николетт.
В итоге её проводили к сестре Терезе — ласковой маленькой женщине, беззубой и безбровой. Она усадила Николетт на лавку напротив себя и стала подробно расспрашивать о болезни Окассена — как началась эта беда, в чём проявляется, что помогает больному и что ухудшает его состояние. Узнав, что пациента с детства мучили ночные кошмары, монахиня спросила даже, что ему снится.
— А в детстве не ударялся ли он головой? Может, родители его били?
— Нет, — ответила Николетт. — Они никогда не били его, ну, может, наказали пару раз за всю жизнь. Он единственный сын, с таким трудом им достался…
Она рассказала, как родился Окассен — ногами вперёд, весь синий от удушья.
— Моя мать тоже была лекаркой, она вдула ему воздух в лёгкие и тем оживила.
— Ну, что же вы хотите, дочь моя, — с горечью сказала монахиня. — Он с рождения был обречён на это.
— Почему? — упавшим голосом спросила Николетт.
— Голову повредили ему при родах.
— Но ведь он совсем не дурак! — горячо возразила Николетт. — Он никогда не был глупым. Пусть были бы кошмары, вспыльчивость, ревность, мы уже с этим стерпелись. Но откуда взялись приступы безумия?
Монахиня покачала головой, с жалостью глядя на Николетт.
— Никто, кроме Всевышнего, не знает, как устроен человеческий мозг. Одни от тяжёлых родов становятся слабоумными, а другие — временами впадают в безумие. Болезни ухудшаются с возрастом. Вашего мужа невозможно вылечить. Везите его домой, будьте с ним ласковы. А станет буйствовать — запирайте, чтобы защитить других людей.
Николетт залилась слезами и плакала до самого трактира. Вернувшись, она застала Окассен бодрствующим. Он сидел у маленького очага, глядя на огонь.
— Что с тобой? — спросил он, заметив, что лицо у Николетт заплакано.
— Ничего. Вас помиловали, — тихо ответила она.
— Что ты болтаешь, кто меня помиловал? — сердито спросил он. — Ты поговорила с монахами? Смогут они меня вылечить?
Николетт села на скамеечку рядом с ним и грустно улыбнулась.
— Видишь, уже вылечили. Завтра поедем домой, бедный мой братец.
Утром, когда Николетт укладывала вещи, Окассен заметил меч и лютню, купленные накануне.
— А это откуда взялось? — удивлённо спросил он.
— Ты вчера сам послал Дамьена на рынок, — сдержанно ответила Николетт. — Сказал, чтобы я дала ему денег на меч для Робера и лютню для Бланки.
— Когда? Я ничего подобного не помню.
— Ты был не в себе, потому и не помнишь, — не оборачиваясь к нему, сказала Николетт.
Она аккуратно завязала дорожный мешок, потом поднесла Окассену кафтан.
— Одевайся, пора выезжать.
Но он крепко взял её за запястье. Властно проговорил:
— Ну-ка, посмотри мне в глаза!
Николетт спокойно взглянула ему в лицо. Больным он не выглядел, наоборот — слишком уж сосредоточенным, точно пытался прочесть её мысли.
— Ты врёшь, Николетт! Никогда в жизни я бы не приказал покупать что-то для этой девчонки.
— Но когда ты… когда это с тобой происходит, ты называешь себя другим именем, — без тени страха проговорила она. — И ведёшь себя совсем иначе. Ты сказал, мы купили, вот и всё.
Он отпустил её руку, молча надел кафтан. Потом снова проговорил упрямо:
— Всё равно я не верю. Я не мог забыть про Дени. Зачем мне покупать что-то чёртовой девчонке, когда второй сын остался без подарка?
Николетт помолчала, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не высказать всего, что думает. Нельзя его волновать, говорила она себе. Не он говорит эти мерзкие слова, а его безумие.