Цыганка ушла, а застолье пошло своим чередом — ели, пили, горлопанили, смеялись. Маризи велели сыграть, и многие запели под лютню.
Окассен вышел из-за стола и, пошатываясь, направился на кухню. Урсула, лежавшая на ларе лицом к стене, вскинулась и посмотрела на него заплаканными глазами, злющими, как у потревоженной собаки.
— Что, сука, всё ревёшь? — с ненавистью спросил Окассен. — Обидно, что раскрыли твои козни? Сознавайся, это ты навела на меня чертей?
— Отстань от меня! — закричала она. — Ты чокнутый от рождения! Я в этом не виновата!
Он схватил её за плечи, стащил с ларя, зажал в угол. Занёс кулак, словно хотел ударить. Урсула удержала его руку.
— Не надо! Я сделаю, всё, что ты хочешь. Просто приказывай!
И сама стала расшнуровывать ему пояс. Окассен ударил её по руке.
— Думаешь, мне нужны твои паскудные ласки?
— Раньше тебе нравилось, — хрипло произнесла она.
Окассен схватил её за горло, и уже не ради угрозы, а по-настоящему, жёстко и страшно.
— Сними с меня свою чёртову порчу, вот что я приказываю! Слышишь, ты, шлюха?
Урсула даже хрипеть начала. Благо, в это время кто-то прошёл мимо дверей кухни, поэтому Окассену пришлось отпустить её.
— Скажи слава Богу, иначе я удушил бы тебя, гадина! — злобно пробормотал он.
Около полуночи гости, наконец, угомонились. Потом ещё целый час слуги убирали со стола и стелили постели. Когда Николетт, распоряжавшаяся всеми работами, добралась до своей спальни, ноги у неё гудели от усталости, глаза слипались сами собой.
Окассен был не то, чтобы сильно пьян, но язык у него заплетался.
— Ну, наконец! Я уж замучился ждать, пока ты уложишь всю эту ораву! — громко заговорил он.
— Тише! — зашипела Николетт. — Разбудишь малыша, он нам всю ночь спать не даст.
Она сняла платье, а заплетать волосы уже не было сил. Задула свечи и с наслаждением откинулась на прохладные подушки. Окассен тут же продвинулся к ней и одним махом задрал на ней рубашку.
— Сейчас? — возмутилась она.
— Тебе ведь уже можно, — стягивая с себя рубаху, ответил он. — А у меня адский стояк, просто подыхаю, смотри сама.
— Фу! Разговариваешь, как конюх, — с отвращением сказала Николетт. — И пьяный к тому же.
— Ну, прости, у меня уже терпения нет — восемьдесят семь дней тебя не трогал, — сказал он и, схватив Николетт за щиколотки, забросил их к себе на плечи.
— Ты что, считал дни?
— Ну, да! — ответил он. — Я всегда считаю. Дождаться не могу, когда кончится эта чёртова пытка…
Одним сильным толчком он ворвался внутрь. Николетт вскрикнула:
— Потише, больно же!
Но Окассен, кажется, и не слышал её — захлёбывался страстью, лихорадочно дышал, мчался на бешеной скорости, наполняя тело Николетт напряжением и болью.
Кажется, она так и уснула в ритме этой безумной скачки. И очнулась только от жарких поцелуев в шею.
— Вот спасибо, дорогая! Знаешь, когда я долго без этого, меня такая злость терзает. Кажется, готов любому глотку перегрызть…
— Ладно, спи, Господь храни тебя.
— Только как проснёшься, разбуди меня, потому что с утра ещё сильнее разбирает.
«Хотите, избавлю?» — явственно прозвучал в голове Николетт вкрадчивый голос Гюи. Она в ужасе зажмурилась и прижалась к плечу Окассена. Он обнял её одной рукой, так они и заснули.
Малыш разбудил Николетт нетерпеливым хныканьем. Она взяла его к себе в кровать и покормила, лёжа, продолжая ещё дремать. А потом вдруг резко очнулась и села в кровати. Сквозь прорези в ставнях лился утренний свет, значит, солнце уже взошло, и она сильно проспала.
Впрочем, в доме было тихо. Гости, утомлённые вчерашним весельем, тоже крепко спали. Николетт спокойно перепеленала ребёнка, уложила в колыбель и умылась.
— Окассен! — тихо позвала она. — Просыпайся!
Он вздрогнул, открыл глаза, мутные со сна и вдруг нырнул с головой под одеяло. Нехорошее предчувствие сдавило Николетт сердце. Она повторила:
— Просыпайся, Окассен! Сам просил разбудить тебя пораньше.
— Опять? Опять? — простонал он из-под одеяла. — Ты снова зовёшь меня чужим именем. Неужели я снова в тюрьме?
— Нет, Морис, не бойтесь. Вы у меня в гостях. Помните меня? Я ваша подруга.
— Помню. Не тревожь меня, пожалуйста. Голова болит, дышать тяжело…
Тяжело вздохнув, Николетт оделась и пошла к мадам Бланке.
— Матушка, Окассен снова занемог. Только не говорите никому, особенно мессиру Ролану.
Мадам Бланка, охая и крестить, поспешила в спальню к Окассену. А Николетт разбудила Урсулу.