— Сходи быстрее, свари снотворное. Нужно напоить его, пока не начал шуметь.
— Я ещё вчера подумала, что скоро он снова свихнётся, — мрачно сказала Урсула. — Такие глаза у него были бешеные, и рот дёргался.
Николетт вернулась в спальню, где мадам Бланка пыталась «вразумить» Окассена.
— Может, у тебя с похмелья голова болит, сынок? Очнись, у нас полный дом гостей…
— Уйдите, мадам! Я вас не знаю, что вы пристаёте ко мне? — страдальческим голосом отвечал он из-под одеяла.
— Ох, какой позор, все соседи здесь. Какой срам! — запричитала она.
— Никакого позора, — перебила её Николетт. — Сейчас дадим ему снотворного, и он будет спокойно лежать тут. В церковь ехать ему незачем. А гостей спровадим побыстрее.
— Да что ты, дочка! Как можно оставить его одного дома? А если он что-нибудь натворит?
Николетт решительно покачала головой.
— У него тихий припадок, я уже отличаю. Буянить точно не будет. Детей заберём с собой, а с ним оставим слуг.
Так и сделали. Николетт сказала гостям, что Окассен заболел. Конечно, они переглядывались понимающе, особенно родичи, но она старалась не обращать внимания.
Крещение прошло прекрасно. Малыш даже не заплакал, а когда крёстная мать, Одилия, понесла его от алтаря, громко загулил, вызвав у дам улыбки умиления.
— Ну, это вам на счастливую жизнь, мессир Тьерри де Витри! — торжественно объявил Гюи, и вручил Николетт футляр с дюжиной серебряных ложек.
Все заахали, восхищаясь щедростью крёстного отца. Одилия тут же добавила от себя серебряный кубок, инкрустированный агатами. Николетт улыбалась подаркам, а на душе висела странная тяжесть. И увидев бегущую к церковному холму няньку Мари, Николетт сразу поняла — случилась беда.
— Мадам! — завопила девчонка. — Хозяин цыганку зарубил!
Нарядная толпа, чинно шагающая от церкви, разом остановилась. Николетт бегом бросилась к девчонке, за нею — Ролан и Альом.
— Объясни толком! — строго приказала Николетт. — Ты сама это видела?
— Мы не видели, как он её убивал, — задыхаясь от быстрого бега, ответила девочка. — Но цыганка лежит на дороге, вся изрубленная, и топор там же валяется.
— А где мессир Окассен? — спросил Альом.
— Он спит, а постель у него вся в крови.
— Я говорил! — гневно закричал Ролан. — Я предупреждал, что он натворит бед!
— Как же вы его выпустили? — растерянно спросила Николетт, прижимая ладони к вискам. — Почему недосмотрели за ним?
— Овцы вышли из овчарни, мы все пошли загонять их. Может, он в это время выбежал через чёрный ход.
Когда нарядная толпа окружила труп, лежащий на дороге, Николетт поняла, что ошибалась. Она-то подумала, что убийство совершила Урсула, чтобы отомстить цыганке и свалить всё на Окассена. Но тело было изрублено так жутко, как ни одна женщина не сможет. Цыганке нанесли не менее шести ударов. Череп обратился в кашу, левая рука висела на одной жилке.
— За что же он её так? — с ужасом спросила Одилия.
— Он ведь говорил — похожа на Урсулу. Мало ли что безумному примерещится, — ответил Гюи.
— Да почему вы так уверены, что это он? — не выдержав, закричала Николетт. — Он ни разу никого не трогал, когда не в себе!
Она расплакалась и побежала в дом. Наверху не было ни души. Окассен крепко спал. Одеяло, простыня, рубаха на нём— всё было в пятнах уже потемневшей крови.
— Братец, — тихо позвала Николетт. — Очнись, братец!
Он проснулся, сел в кровати и посмотрел на Николетт бессмысленным глазами.
— Уже вставать?
Тут взгляд его упал на засохшую кровь, и лицо дико перекосилось от ужаса.
— Они хотели убить меня во сне! Теперь я всё понимаю! Они не смогли доказать мою вину и собирались тайно убить меня!
Руки его тряслись, лицо было известково-белым, по лбу стекали крупные капли пота.
— Скажи, ты не вставал, пока меня не было? — спросила Николетт, взяв его за руки.
— Нет. Я спал. Страшные сны мне снятся, подружка, ох, какие страшные! Враги замышляют козни, злая женщина хочет извести меня ворожбой…
На лестнице послышалось шаги и голоса. Окассен задрожал всем телом, прижался к Николетт.
— Это палачи! Они хотят отвести меня на площадь, чтобы четвертовать. Не отдавай меня, подружка!
Дверь распахнулась, и вошли два дяди Окассена, Альом и маркиз де Гюи. За их спинами виделись перепуганные лица женщин.
— Вы только гляньте на него! — закричал с порога Ролан. — Весь в крови, точно свинью резал! Нет, Николетт больше я тебя слушать не стану. Он становится опасным для людей. Я заберу его к себе в замок и надёжно запру.