— Думаете, я его боюсь, крошка? Таких, как ваш Витри, я могу дюжину насадить на меч.
— Вы, может быть, и не боитесь, — ответила она, сбрасывая его руку, — а мне не хочется быть битой из-за ваших дерзостей.
— Матерь Божья! Так он ещё и руку на вас поднимает! — с деланным ужасом воскликнул Гюи. — За одно это надо украсить его рогами, ветвистыми, как у королевского оленя.
Он расхохотался, и оруженосец подхватил его смех. Опустив глаза, Николетт тихо сказала:
— Позвольте, я пойду, господин маркиз. Мне не пристало говорить о таких вещах, да ещё в присутствии слуг.
Гюи не стал удерживать её, но крикнул вслед:
— Я помню, что вы совсем не такая ледышка, как представляетесь, мадам! Вы страстная женщина, и я мечтаю снова отведать этой страсти!
Николетт шла, едва сдерживая тошноту. Благо, вскоре ей повстречались Окассен и Дамьен, оба верхом на конях. И у каждого впереди сидело по ребёнку — Окассен вёз Дени, а Дамьен — своего сына, Франсуа.
— Мама! — радостно закричал Дени.
— Смотри, что мы везём! — воскликнул Окассен, показывая притороченную к седлу полную сетку рыбы. — Мужики на запруде забросили сеть, просто на пробу. А оказалось, там рыба кишмя кишит. Надо скорее чистить, пока свежая.
Он спрыгнул, подсадил Николетт на круп коня, сам вскочил в седло. И по дороге рассказывал, что велел крестьянам ещё раз поставить сеть. Рыбу ведь можно засолить, хватит надолго.
Во дворе висела сладкая сонная тишина. Мадам Бланка сидела на крыльце с двумя внуками. Робер бренчал на лютне, а маленькая Бланка под руководством бабушки училась шить.
— Лучше бы я родилась мальчиком! — сердито говорила Бланка. — Ненавижу шить!
— А кто же будет шить одежду твоему мужу и детям? — весело спросила Николетт. — Голыми ходить неприлично, да и холодно!
Девочка засмеялась. Забрала у брата лютню и ловко заиграла, напевая странную песенку:
Чёрный орёл над лесом кружит,
Чёрный разбойник точит ножи,
Чёрная рысь оскалила пасть,
Хочет на юного принца напасть…
— Какую ерунду ты поёшь, Бланка! — рассмеялся Робер. Дамьен со мной песенку разучил. Она красивая, про любовь. Дай, я сыграю!
— Про любовь? — презрительно отозвалась Бланка. — Про это я всё знаю. Голышом и в кровать. Гадость какая, фу!
В один из таких безмятежных майских дней Николетт с Урсулой сидели под цветущим абрикосовым деревом в саду, занимаясь шитьём. Маленький Тьерри ползал рядом на постеленном коврике и радостно лепетал, задирая головку вверх. В кронах деревьев мелькали воробьи и зяблики. Малыш показывал на них и смеялся.
— Что будем готовить на ужин? — спросила Урсула.
— Потушим кролика с овощами. И Окассен просил чего-нибудь сладкого, может, сделать бланманже? — ответила Николетт, краем глаза наблюдая за Тьерри. — Мне кажется, он пойдёт раньше, чем старшие, Урсула! Смотри, всё время пытается встать на ножки.
Окассен и дети дремали в тени под соседним деревом. Робер и Дени с двух сторон прижимались к отцу, а Бланка спала, положив головку на плечо Робера.
— Мы тоже в детстве так спали под этим деревом, — сказала Николетт, кивнув на них.
Урсула помолчала. Потом глубоко вдохнула благоуханный весенний воздух и проговорила негромко:
— Такая жизнь не для тебя. Ты должна была танцевать на балах, ездить на соколиную охоту. Играть на лютне, и чтобы графы и герцоги аплодировали тебе…
Николетт промолчала. Глаза её не утратили нежно-задумчивого выражения, с которым она смотрела на спящих детей.
— Может, у нашей Бланки всё это будет, — ответила она.
— А ты сама? Больше ни о чём не мечтаешь? — с лёгкой горечью спросила Урсула.
— Мечтаю. Чтобы все были здоровы, — спокойно отозвалась Николетт.
Тут Дени проснулся от того, что по лицу у него поползла пчела. Он вскрикнул и перебудил всех остальных.
— Эх, сынок! Мне такой сон прекрасный снился! — разочарованно воскликнул Окассен.
— Расскажи нам! — попросила Николетт.
Он сел и, глядя по волосам обоих сыновей, мечтательно сказал:
— Мне снилось, что я снова маленький, меньше, чем Тьерри, и лежу здесь, под деревьями. И ты тоже была там, такая же маленькая. Солнце светило, и абрикосы на ветках были уже спелые. И женщина с нами сидела, красивая, молодая, но не матушка. Она играла со мной какой-то штукой вроде юлы. Так было забавно! Ты хотела отобрать игрушку, я не отдавал. И та женщина сказала: «Не обижай девочку, Окассен, это же твоя принцесса!».
— Ну, и кому досталась юла? — с интересом спросил Робер.
— Это, наверное, была мать Николетт, — сказала Урсула. — Она ведь вас нянчила в детстве.