Окассен взял из её рук пергамент и заорал так, что Бланка юркнула под стол.
— Ты что, совсем идиотка? Зачем ты эту чертовщину накалякала, бестолочь?
Николетт перехватила злосчастный пергамент. Под подписью красовался дракон с жуткими клыками, точно такой же, как нарисованный на сарае.
— Бланка, ну зачем? — огорчённо спросила она.
— Дракон — это герб Рюффаев, — плаксиво ответила девочка из-под стола. — У Реми на плаще вышит, и даже у гонца на щите дракон. Идите сами посмотрите.
— Немедленно вылезай, — крикнул Окассен.
И с отвращением осмотрел дочь с головы до ног. Потом обернулся к Николетт.
— Почему она вечно ходит растрёпанная, как деревенщина? Её стыдно везти к людям. Начинайте уже делать ей причёски. И уши надо проколоть, и платье подлиннее.
— Я не дам колоть уши! — истерически заорала Бланка и затопала ногами. — Это больно!
Окассен только сплюнул и пошёл с письмом к гонцу.
Ночь была удивительно тёплая. Николетт оставила окно нараспашку. Из сада тянуло цветочными ароматами, тонкий месяц украсил спальню едва заметным серебряным сиянием.
Окассен постоял у окна, глядя на крупные звёзды над лесом. Потом повернулся к Николетт и проговорил бодро:
— Думаю, я совсем выздоровел.
— Правда? — с улыбкой спросила она.
— Да. Посуди сама, уже семь месяцев — ни одного припадка. И даже сны страшные не снятся. А знаешь, почему?
— Почему?
— Цыганка-то разоблачила Урсулу. Та испугалась и перестала ворожить.
Николетт промолчала. Слишком похоже было на правду, но она не хотела этого признавать. Окассен лёг рядом, подсунул руку ей под голову. Потом тихо сказал:
— Я страшно боялся, что помешаюсь навсегда. Ведь ты тогда бросила бы меня и уехала, правда?
— Зачем ты так говоришь? — обиженно сказала Николетт. — Я ведь не отдала тебя мессиру Ролану, хотя все требовали.
— Ну, ты знала, что я приду в себя. А если насовсем… ведь с сумасшедшим можно развестись. Скажи, ты уехала бы к Бастьену?
— Перестань, — нервно проговорила она.
— Почему — перестань, ты не хочешь слышать о нём, тебе это больно?
— А тебе нравится изводить меня? — сердито вскрикнула она и отодвинулась от него на самый край кровати.
Окассен помолчал. Потом прижался к ней, запустил ладони к ней под рубашку, стал целовать сзади в шею и затылок.
— Думаешь, я не понимаю? — мрачно проговорил он. — Тебе ведь не нравится со мной в постели. Раньше я думал, всем женщинам это противно. Но твоей чернявой подружке со мной нравилось.
Николетт резко вырвалась из его рук и с головой закуталась в одеяло. Несколько минут Окассен безуспешно пытался развернуть её. Не выдержав, шлёпнул ниже спины.
— Эй, ты почему не слушаешься?
— Потому что ты — мерзкий злой развратник! — скинув одеяло, ответила Николетт. — Для тебя радость издеваться надо мной!
Голос у неё дрожал, словно от слёз.
— Да что я такого сделал? — растерянно спросил он. — Хотел поговорить с тобой по душам, а ты злишься!
Он притянул Николетт к себе, стал гладить и целовать, но она лишь сглатывала слёзы. И упорно сопротивлялась, отталкивая его руки и изо всех сил сжимая колени. Борьба закончилась победой Окассена — он насильно раздвинул ей ноги, а потом соединил их у себя на талии.
Вскоре Николетт уже двигалась ему в такт и глубоко вздыхала, подгоняя горячую волну, разливающуюся в животе. Она давно перестала воображать Бастьена, чтобы получить любовное наслаждение. Они с Окассеном притёрлись друг к другу телами, как кинжал и ножны, и заранее ощущали, когда и как наступит сладкий финал.
— Боже, я понял! — тяжело дыша, проговорил Окассен, откидываясь на подушки. — Ты от ревности так разозлилась, верно? Ты ревнуешь меня, значит, всё-таки, любишь? Правда, Николетт?
— Спи, ради Бога! — устало ответила она — Ты меня замучил своими глупостями!
Глава 25
Сплетни
Они выехали из дому за три дня до Троицы, чтобы успеть в Рюффай к празднику. Окассен вёз перед собой на коне Робера, Николетт — малыша Тьерри. Дени усадили с Дамьеном, мадам Бланка взяла на седло свою маленькую тёзку. Дети впервые ехали так далеко, да и Николетт ни разу не была в восточном краю графства.
Погода стояла дивная — тепло, но не душно, с нежным ветерком из леса. Над полями парили ястребы, луга звенели от стрекота бесчисленных кузнечиков, вдали на фоне ярко-синего неба виднелись силуэты оленей.
— Как здесь красиво! — говорила Николетт.
На губах у неё всю дорогу играла мечтательная улыбка. Кажется, впервые в жизни она чувствовала себя такой счастливой… впервые после той волшебной весны с Бастьеном, думала она.