Одну ночь по пути они провели в замке некого барона де Веррена, которого Окассен встречал на турнирах в Орлеане. Барон был так любезен, что даже провёл гостей на башенку в крепостной стене, чтобы они могли полюбоваться окрестностями с высоты.
— Вот это да! Когда я вырасту, я тоже построю себе замок! — с воодушевлением сказал Робер.
Все засмеялась, кроме Окассена.
— А что смешного? — спросил он. — Мои сыновья далеко пойдут, я уверен!
Николетт в душе соглашалась с ним. Её мальчики начинали разговаривать и ходить раньше, чем дети всех знакомых женщин. Они схватывали всё на лету, от грамоты до боевых навыков. «А может быть, судьба возмещает мне так за сиротство, бедность и разбитую любовь?» — думала она.
Второй раз пришлось заночевать на постоялом дворе. Семья де Витри заняла сразу три комнаты.
— Зачем три? — возмущалась мадам Бланка. — Хватило бы и двух! В одной дети и слуги, в другой — вы двое да я.
— Матушка, я не желаю, чтобы кто-либо ночевал со мной и моей женой! — сердито сказал Окассен.
— Надеюсь, ты не возражаешь против Тьерри? — шутливо спросила Николетт, чтобы смягчить его грубость.
— Тьерри можно, — серьёзно ответил он.
Они заказали ужин и только уселись за длинный стол, как в зал вошли четверо путников. Двое, видно, пожилые супруги, были в богатой добротной одежде. За ними шёл слуга, крепко державший за руку молодого человека со странно дёргающимся лицом. Увидев семейство де Витри, юноша весь задрожал и спросил с ужасом в голосе:
— Кто эти люди? Они не заберут меня?
— Никто тебя не заберёт, сынок, иди спокойно, — не оборачиваясь, ответила женщина.
Они сели за стол, и только сейчас Николетт заметила, что запястье молодого безумца привязано к руке слуги прочной верёвкой.
Над столом Витри словно нависла каменная глыба. Все сидели молча, даже дети, стараясь не смотреть на Окассена. А он, наоборот, со страхом поглядывал на безумца за соседним столом.
— Кто будет сладкое? — быстро спросила Николетт. — Хозяйка сказала, у них есть абрикосовая пастила и медовые пирожки.
Дети оживились, и вновь потёк спокойный разговор. Но тут по залу прошла хозяйская собака, маленькая пушистая дворняжка. Увидев её, молодой человек за соседним столом завопил от ужаса и попытался схватить со стола нож. Отец молча влепил ему затрещину и отодвинул нож подальше. Окассен вздрогнул, как будто ударили его самого. И больше не смотрел в ту сторону, ел мало и совсем не разговаривал.
Николетт чувствовала, что в душу к ней влезает томительный холодный ужас. А вдруг вид сумасшедшего так напугает Окассена, что его болезнь вернётся? Она пыталась отвлечь его от мрачных мыслей. После ужина сунула ему в руки Тьерри и велела поиграть с ним, пока она уложит старших детей.
— Хорошо, — безучастно ответил он.
Когда Николетт вернулась в спальню, он сидел с малышом на кровати и терпеливо повторял:
— Покажи красный! А теперь жёлтый!
Перед ребёнком лежала жёлтая косынка Николетт и красный кошель Окассена. И он протягивал пальчик точно по команде.
— Он ещё не различает цвета, — с улыбкой сказала Николетт. — Он просто запомнил кошель и косынку.
— А вот тут покажи, сынок! — воскликнул Окассен, протягивая Тьерри свой рукав, на котором руками Николетт были вышиты алые, синие и жёлтые ромбы. — Где красный?
Тьерри ткнул в алый ромб. Окассен торжествующе посмотрел на жену.
— Боже, мне бы никогда не пришло в голову, что такого маленького можно обучать! — с искренним восхищением сказала Николетт.
— Тебя долго не было. Вот я и занялся этим.
— Я поговорила с той дамой… у которой больной сын, — сказала Николетт. — Знаешь, это совсем не то, что у тебя. Он переболел горячкой в три года, и с тех пор остался таким.
— Надеюсь, ты не сказала ей, что у меня бывает…
— Конечно, нет! Я сказала, что у моего двоюродного брата похожий недуг.
Окассен взял её ладони и прижался к ним лицом.
— Так страшно, сестричка, милая. Ужасно боюсь, что это вернётся.
— Мне тоже страшно, — прошептала она. — Давай, уложим Тьерри и приласкаем друг друга. От этого все страхи проходят.
Они добрались до Рюффая к обедне. Николетт с утра заплела маленькой Бланке волосы в косы, уложила их кольцами по бокам головы и украсила золочёными шпильками. И нарядила девочку не в самое лучшее, но весьма красивое платье, которое сама сшила ей накануне поездки. Платье было длинное, до щиколотки, и Бланка жаловалась, что она в нём, как связанная.