ПАРИЖ, 27,V- 9,VI. Сегодняшние сообщения газет о положении дел в России крайне тревожны. Корреспонденты сообщают, что железнодорожная забастовка неминуема и, что предстоит в полном смысле пугачевщина.
ЖИТОМИР, 27, V. В староконстантиновской тюрьме крестьяне, аграрные, также уголовные, узнав, что епископ волынский Антоний высказался в Государственной Думе против амнистии и смертной казни, отказались посещать тюремную церковь, несмотря на увещевания священника и угрозы начальства.
СЫЗРАНЬ, 27, V. Группа крестьянок Костычевской волости послала депутатам Государственной Думы письмо, в котором просит стоять за всеобщее избирательное право без различия пола, так как русская женина никогда не отставал от мужчин в освободительном движении.
ТИРАСПОЛЬ, 27, V. Компания учащейся молодежи, катаясь по реке, пела «марсельезу». Пировавшие на берегу офицеры потребовали прекращения пения. Это исполнено не было. Офицеры сделали в лодку несколько выстрелов. По счастливой случайности никто не пострадал.
Глава VIII. Это как же понимать?
Нил Серафимович выполнил свое обязательство придти и записать наши показания на половину, то есть сам не пришел, но прислал своего представителя. Через день после моего вселения в дом доктора Билецкого, пришел, достаточно молодой человек, представившейся Михаилом Ивановичем, фамилию я не запомнил, служащим канцелярии, кандидатом на классный чин, все подробно расспросил.
Обращаясь ко мне он спросил:
— Давеча Вы у Нила Серафимовича про револьвер ничего не сказали, которым так удачно распорядились. Откуда он у Вас?
— Остался после отца. Взял с собой на всякий случай. Как видите пригодился.
— Разрешение на ношение у Вас имеется?
Я честно ответил, что нет, не имеется. Сделав наивные глаза, поинтересовался, неужели теперь надо выправлять разрешение?
— После возмущения пятого года надо было выправить. Н-дааа…
Тут вмешался доктор, как брошенный в атаку засадный полк и убедив канцеляриста не создавать проблем юному герою, отпустить его на покаяние, с обязательством выправить необходимую бумагу буде только представится возможность, и прочее, прочее, прочее.
Исполненный важности Михаил Иванович все красивым почерком записал и дал мне расписаться.
Гордо отказался от предложения пообедать и удалился, напоследок сказав мне, что я могу располагать свободой перемещения, как мне будет угодно. На вопрос доктора о судьбе двух злодеев, Михаил Иванович, сказал, что воинской команды не дали, а больше он ничего не знает.
Таким образом, моя устная подписка о невыезде аннулирована и можно собираться в дорогу. Доктор, которому я изложил свои планы покинуть гостеприимный приют, замахал руками и пригрозил мне, что если я не выкину из головы блажь о дороге, он доктор, определит меня в больницу, под надзор санитара Григория, мужчины грубого, и который доктору всецело предан.
— Вы голубчик в зеркало осмотрите лицо свое!
Я осмотрел и пришлось согласиться остаться в гостях у Викентия Васильевича еще на пять дней. За это время, найдя у доктора несколько номеров "Зарайского листка" и "Рязанских губернских известий" я немного разобрался в городских новостях и текущем моменте в Российской империи. Беседы с доктором тоже весьма способствовали расширению моих познаний об окружающем мире. Я больше помалкивал впитывая информацию, что вполне устраивало Викентия Владимировича. Поговорить он любил, а в моем лице приобрел благодарного слушателя.
За время вынужденного безделия, я много размышлял о приключившемся со мной, думал, что я могу предпринять. Что будет теперь с моей женой, сыном, с его свадьбой, пока в голову мне не пришла парадоксальная мысль. Если сейчас тысяча девятьсот шестой год, то ни жены, ни тем более сына и на свете то и нет. Нет Ирины, нет Борисыча, нет КАМАЗа, и вообще нет всего, что меня окружало в две тысячи седьмом году, что еще не родились мои собственные родители. Два года назад появился на свет мой собственный дед. Отец матери. Пока я над этим думал, в голове крутилась песня Михаила Евдокимова про то, что
Мысли мои были в разброде, раз уж я оказался в такой ситуации, что на дворе начало двадцатого века, надо выбирать свой дальней жизненный путь, зная, как, оно потом повернется.
Карьера рабочего Путиловского завода, равно как и жизненный путь купца промышляющего хлебными поставками меня ну нисколько не привлекала. Рабочим я смог бы быть, учитывая, что я знаю про электричество, можно было бы вполне нормально существовать сделавшись инженером. Да и используя специальность полученную в институте тоже можно было неплохо устроиться. Даже в инженеры-практики выйти. Можно было бы убраться за границу. Конечно в США, или как здесь говорят САСШ. При тех деньгах, которые сейчас есть у меня, там можно, наверное, неплохо устроиться. Но, что-то не тянет, хотя надо подумать…