— Я беспокоюсь, что ты останешься с нами, — сказала Тора.
— Как? Почему? — Это было совсем не то, чего ожидала Эллисон.
— Папа умирает. Ты ведь не поэтому хочешь быть рядом, правда? Я прожила с ним всю жизнь, и не хочу быть рядом, когда это случится.
— Ты хочешь, чтобы я уехала?
— Я… я очень рада снова тебя видеть, — сказала Тора. — Я могу заплакать, как я счастлива. Я думала… Я боялась, что ты ушла навсегда. Но для твоего же блага, не ради моего, думаю, тебе лучше уехать. Это будет не очень красиво.
— Я не стану злоупотреблять вашим гостеприимством, обещаю.
— Я не об этом беспокоюсь.
— Тогда о чем? — спросила Эллисон.
— О, — сказала Тора. — Как обычно. Всё. Роланд особенно. Я сторож моего брата.
— А сестры?
— Может быть, — сказала Тора. Она протянула руку и сжала колено Эллисон. — Если ты останешься, мне захочется, чтобы ты осталась навсегда.
— Не ты первая, кто пытается меня удержать.
Тора краем глаза посмотрела на нее.
— У тебя есть что-то непристойное, чтобы рассказать своей старшей сестренке? — Тора захлопала ресницами.
— Если ты хочешь грязи, она у меня есть.
— Хорошая грязь?
— Секс с похотливым миллиардером.
Тора подняла обе руки и затрясла ими в неистовом возбуждении.
— Это самая лучшая грязь. Направляйся на юг. Мне все равно, если мы окажемся в Биг-Суре, я должна это услышать, — сказала Тора, снимая кардиган и устраиваясь поудобнее. Именно тогда Эллисон заметила, что что-то свисает с петли ее джинсов.
Маленький перцовый баллончик.
Глава 16
Когда они вернулись в «Дракон», Тора исчезла наверху в своей спальне, и Эллисон сделала то же самое. Было облегчением снова оказаться в полном одиночестве. Она привыкла проводить дни в одиночестве и, вероятно, за последние двадцать четыре часа говорила больше, чем за последние несколько недель вместе взятых. Она не спросила Тору о перцовом баллончике. Эллисон никогда не считала прибрежный Орегон районом с высоким уровнем преступности, но не могла винить ни одну женщину за желание иметь хоть какую-то защиту. И все же… казалось странным, что Дикон хотел, чтобы обе его сестры носили перцовый баллончик. Чего он здесь боится?
Тишина и одиночество длились недолго. Роланд постучал в ее дверь примерно через час, и к тому времени она уже была готова к компании, особенно высокой, широкоплечей, красивой компании.
— Привет, — сказала она, впуская его в свою комнату. — Как папа?
— Отдыхает и читает, — сказал Роланд. — А ты?
— Читаю и отдыхаю. — Она сидела на белом плетеном кресле-качалке в углу комнаты. Роланд сел напротив нее на кровать.
— Весело было с Торой и Диконом? — спросил он.
Она подумала, не спросить ли его о перцовом баллончике, но решила пока не затрагивать эту тему.
— Они сказали тебе, что я чуть не покончила с собой сегодня? — спросила она.
— С чего ты взяла, что прикоснуться к расплавленному стеклу в девятьсот градусов — хорошая идея? — спросил он.
— Это было мило.
— Все же ожоги третьей степени не слишком привлекательны.
— Верно, — сказала она, смущенно кивая. — Но это было так странно. Оно выглядело как обычное стекло, но когда оно упало, то казалось похожим на блин.
— В первый раз, когда папа лепил стекло с Диконом, он сказал, что это напоминает ему, как если бы он снова возился с мозгом, потому что, как и мозг, стекло не совсем твердое, не совсем жидкое и действительно опасное.
— Я понимаю, — сказала она, вспоминая, как неестественно было тянуть и лепить толстое тяжелое стекло, как замазку. — Я обещаю оставаться зрителем в будущем.
— Пожалуйста. Татуировки Дикона — наполовину искусство, наполовину скрывающие шрамы от ожогов на его руках.
— Тора спасла меня, — сказала Эллисон. — Я в долгу перед ней.
— Она хорошая девочка, — сказал Роланд. — Так… ты в шоке?
— От того, что чуть не сожгла себе руки?
— От прошлой ночи. — Он выглядел восхитительно молодым, и чувствовалось, что ему было неловко, поскольку, сидя на кровати, он не смотрел ей в глаза.
— Прошлая ночь была милой, — сказала она, вытянула ноги и положила их на бедра Роланда. — Ты в шоке от этого?
— У меня был момент сегодня утром, когда я проснулся в постели с тобой. И ты была обнаженной и прекрасной, и я подумал: да, сегодня надо идти на исповедь.
Она рассмеялась.
— И что же ты сделал?
— Я веду список. Когда у меня будет ровно двенадцать, я обращусь к отцу Ларри за отпущением грехов.