— Классический психопат, — сказал доктор Капелло. — Я прочитал его досье. Лжец, манипулятор, бойкий, поверхностный, безжалостный, я мог бы продолжать и продолжать. Но не слушай Дикона. Их не так уж много вокруг. Истинные психопаты составляют около двух процентов населения. В тюрьме это больше похоже на… пятьдесят процентов. В политике, может быть, девяносто процентов.
Эллисон улыбнулась.
— Что ж, Слава Богу, Дикон оказался таким хорошим, несмотря на своего отца, — сказала она.
— Не благодаря Богу, — сказал доктор Капелло, затем указал на себя. — Мне.
Она улыбнулась.
— Ну, тогда слава тебе. Но это объясняет, почему Дикон немного… параноик, я полагаю?
— До встречи со мной у него было жестокое детство. Это меняет ребенка, — сказал доктор Капелло. — Надеюсь, я ответил на твой вопрос? — Его тон подразумевал, что он предпочел бы, чтобы она оставила эту тему.
— Да, надеюсь. Жаль, что ответ именно такой.
— Нам всем жаль, куколка.
Ее желудок скрутило от этого откровения. Бедный Дикон, выросший с убийцей в роли отца. Да, такие вещи определенно изменили бы любого. Из-за того, что ее мать умерла после вождения в нетрезвом виде, Эллисон так осторожно относилась к алкоголю, что за все свои двадцать пять лет ни разу не напилась. Даже МакКуин не мог уговорить ее выпить больше одной рюмки, даже если ей не надо было никуда ехать.
— А теперь, — сказал он. — Я пойду спать, пока мой старший не поднялся сюда, чтобы доставить мне неприятности.
— Я не уйду, пока ты не примешь лекарства, — сказала она.
— Трудно принимать их, когда тебя тошнит.
— Но если ты их не примешь, будет только хуже, не так ли?
— Я здесь врач, малыш. Не ты. — Доктор Капелло опустился на кровать. Сегодня он казался еще более хрупким. Его глаза казались опухшими, а кожа — еще более желтой. — Знаешь, в чем ужасная ирония? Мои бабушка и дедушка умерли в этом доме от отравления свинцом. Я сделал все, что мог, когда занял это место, чтобы сделать его безопасным и пригодным для жизни. И вот я здесь, два поколения спустя, отравляю себя до смерти.
— Отравляешь себя? — Эллисон помогла доктору Капелло откинуться на подушки. Она накрыла его одеялом до самой груди. — Почки очищают твое тело от яда. Когда почки больше не могут выполнять свою работу, яд остается в системе.
Он похлопал по кровати рядом с собой, и Эллисон присела рядом с ним.
— Больно? — спросила она.
— Это неудобно, но и не совсем больно. Что причиняет боль, так это несправедливость. Отдать свою жизнь на служение человечеству, а потом… это.
— Нет, это совсем несправедливо, — сказала она, протягивая руку. Он взял ее за руку и сжал ее. Ей полегчало, когда она почувствовала силу в его руках. В нем еще была жизнь. — Знаешь, что еще несправедливо? — сказала Эллисон. — Тебе все равно нужно принимать лекарства.
— Ах, черт возьми.
— Я знаю одного человека, который пытается сменить тему, когда я его вижу.
— Как насчет прочтения мне еще одного стихотворения? — спросил он. — Хорошего длинного. Может быть, поэму? Иллиаду?
— Тот ненавистен мне, как врата ненавистного ада,
Кто на душе сокрывает одно, говорит же другое.
— Прометей Прикованный, — сказал он.
— Ведь я, злосчастный, страдаю за благодеянья смертным.
— Моя мама обожала бы тебя. А как насчет Одиссеи?
— Может, ты продекламируешь мне стихотворение? — Она встала, скрестив руки на груди в ожидании.
Он тихо рассмеялся, грозя ей пальцем.
— О, это твои умения, не мои. Но я знаю одно. Если я его прочту, мне все еще нужно будет принимать таблетки?
— Абсолютно точно, да.
— А что, если… — сказал он. — Я читаю свои стихи, а ты не пускаешь этого ворчливого монаха в мою комнату, чтобы я хоть на одну ночь мог притвориться, что я взрослый мужчина.
— Хорошо, — сказала она. — По рукам. Декламируй.
Он слегка улыбнулся и постучал по виску, словно пытаясь вспомнить стихотворение. И начал декламировать.
Так многое зависит
от
красной
тачки,
покрытой дождевой
водой,
стоящей возле белых
цыплят.
Эллисон зааплодировала.
— Уильям Карлос Уильямс. Классика. Очень короткая классика.
— Знаешь, что это означает?
— Ода тачке?
Сделка есть сделка. Она наблюдала, как доктор Капелло принимает таблетки одну за другой.
— Доктор Уильямс был педиатром, — сказал он. — Он написал это, сидя у постели умирающего ребенка. — Доктор Капелло моргнул, и в тот же миг на его глазах выступили слезы. И ее.