— Из-за меня, — сказал Роланд.
— Тебя.
— И потому, что он любит тебя и скучает.
— И это тоже, — сказала Эллисон. — Поэтому ему нужно было сказать мне что-то, чтобы я осталась. Он сказал, что это был Оливер. Зачем? Оливер мертв. Нельзя втянуть мертвеца в неприятности. Можно смело винить Оливера. И твой отец не захотел мне говорить, что это Кендра, потому что я бы спросила, зачем она это сделала, и тогда ему бы пришлось рассказать мне о тебе и ней. Он знает, что она причинила мне вред из ревности, но он не хочет, чтобы я преследовала твою бывшую девушку за то, что случилось так давно. Есть ли в этом какой-то смысл?
— Скорее всего, — сказал он. — Это логично.
— И моя тетя решила, что это я ей звонила. Это означает, что, скорее всего, голос был женским. Так что остается Кендра или Тора.
— Это не Тора, — сказал Роланд. — Сложно представить, чтобы Тора так сделала. — Он потер лоб, будто одна только мысль об этом вызывала у него головную боль.
— Она была юной влюбленной девочкой. Влюбленные девочки совершают глупые и рискованные поступки — например, целовать старшего брата на пляже, хотя тебе двенадцать, а ему почти семнадцать.
— Тут ты права, — сказал Роланд. Казалось, он смирился, словно сила ее рассуждений окончательно подавила его возражения. — Я теперь точно понимаю, почему папа хранил это в секрете от меня, — сказал наконец Роланд. — Я имею в виду, если бы это сделала Кендра, я бы пошел и поговорил с ней об этом. Но папа хочет, чтобы мы двигались дальше, исцелялись, избавлялись от всего плохого, чего мы не можем изменить. Иногда просто… слишком много плохого, чтобы игнорировать. — В его голосе звучала такая горечь, какой она никогда не слышала. Несколько минут они ехали молча, прежде чем Эллисон задала вопрос, который не выходил у нее из головы с тех пор, как она узнала, что Роланд и Кендра когда-то были вместе.
— Ответь мне, пожалуйста, еще на один вопрос. — Сказала Эллисон, стараясь не казаться расстроенной. — Есть еще что-нибудь, о чем ты мне не рассказываешь? Что-то, о чем мне стоит знать, но ты это скрываешь?
Мучительно долгое мгновение Роланд молчал. Эллисон жила и умирала в этой тишине.
— Да, — наконец сказал Роланд.
Сердце Эллисон было готово выпрыгнуть из груди. Ее руки крепко вцепились в руль.
— Ты расскажешь мне?
— Ты действительно хочешь узнать? Это все изменит между нами. Очень изменит.
— Да, — сказала она. — Я хочу это знать.
Вновь наступила долгая ужасающая тишина.
— Кажется, я влюбляюсь в тебя, — сказал Роланд.
Эллисон сделала глубокий вдох.
— Да, это в некотором роде меняет дело.
— Я тебя предупреждал.
— И когда ты собирался рассказать мне об этом? — спросила Эллисон.
— Я и не собирался, — сказал он, почти смеясь, хотя было понятно, что ему было совсем не смешно. — Ты сама спросила.
— Верно, — сказала она и глубоко вздохнула. — Я спросила.
К десяти часам они добрались до «Дракона», и в темноте дом выглядел еще более похожим на дракона, чем днем. Неровные очертания дома казались высокими, странными и горбатыми в лунном свете. «Дракон» показался Эллисон печальным, почти упавшим, как будто бедняжка, услышав об Оливере, склонил свою старую голову в печали и уважении.
Они с Роландом почти ничего не сказали друг другу с тех пор, как он признался… ну, если не любви, то почти в любви. Что она могла сказать? До приезда сюда она была в отношениях шесть лет. Могла ли она доверить свои чувства Роланду? Она обожала его. Каждый раз, когда она смотрела на него вместе с отцом, она чувствовала к нему глубокую и все возрастающую нежность. Она обожала приносить ему чай по вечерам, когда он читал доктору Капелло. Ей даже нравилось складывать его нижнее белье, особенно когда из-за него приходилось драться с Брайеном. Все это было для нее новым опытом. Став взрослой, она никогда не была девушкой, только любовницей. Она никогда не складывала белье МакКуина. Она никогда не приносила ему ромашковый чай в постель. С Роландом она чувствовала любовь, но была ли это любовь к нему? Или это всего лишь мыли о нем, о доме и семье? Если эта любовь была настоящей, то была ли хоть какая-то разница?
Эллисон думала о том, как МакКуин бросил ее две недели назад, как он окончательно вышел из квартиры и исчез ее жизни. Она вспомнила печаль и панику. Затем она попыталась представить, как от нее уходит Роланд, выходит за дверь и возвращается к своей прежней жизни в монастыре. Она не могла. Если нужно уйти, то он должен позволить ей уйти первой. А для девушки, которую много раз оставляли, такой поступок казался выражением настоящей любви.