Тихонов-Луговой Алексей Алексеевич
Счастливец
Алексей Луговой
Счастливец
Вы, наверно, встречали на Невском высокого пожилого господина в очень поношенном платье, зимой и летом в одном и том же. Господину лет за пятьдесят, а платью лет десять или около того. Это можно заключить по покрою короткого пальто, каких уже давным-давно не носят. Очевидно, и пальто, и панталоны, -- а других принадлежностей костюма не видно, да едва ли они и есть, -- пальто и панталоны, говорю, были сшиты, очевидно, у хорошего портного и из очень дорогой и прочной материи. Иначе что осталось бы от них при постоянной носке? А между тем это платье на его владельце давно примелькалось мне, и, за исключением двух-трех новых заплат на локтях да заштопанной "бахромы" на панталонах, я не замечал в нем почти никакой перемены. Впрочем, даже выцветший помятый котелок и стоптанные, с грубыми заплатками, сапоги были как будто все те же. Если они в последние годы и были когда-нибудь переменяемы, то, во всяком случае, не на новые. Прибавьте в этому всегда старые шведские перчатки, простую трость в дрожащей руке, сутуловатую фигуру и не совсем выбритую физиономию с мешочками под глазами -- и вы, быть может, припомните, что этот портрет знаком и вам так же хорошо, как и мне.
Я сталкивался с этим господином только на Невском и нигде больше. Чаще всего его можно видеть там гуляющим часов в одиннадцать утра, иногда вечером, но никогда в предобеденные часы, когда тротуары переполнены фешенебельной публикой. Я говорю "гуляющим", потому что он всегда идет ровной медленной походкой, то спокойно-задумчиво опустив голову, то покуривая папиросу и посматривая по сторонам или останавливаясь у окон магазинов. Куда-нибудь спешащим или чем-нибудь озабоченным и его никогда не видел. Я не помню также, чтобы он когда-нибудь взглянул внимательно на меня или на кого-нибудь из встречных; его взгляд скользил поверхностно: он, казалось, никого не замечал.
С первой же встречи он врезался у меня в памяти, хотя я и не обратил на него особенного внимания. Но чем больше я встречал его, тем больше заинтересовывался им. Я начинал делать разные предположения на его счет. Мне представлялся разорившийся барин, аристократ, сохранивший и в рубище все привычки хорошего тона и ни гроша в кармане. Это было весьма вероятно. Но чем он живет? Что делает? Нет ли у него какого-нибудь бесконечного процесса в сенате или чего-нибудь подобного? Или это просто нищий?
Я несколько раз собирался проследить, куда он уходит с Невского, проводить его до квартиры и разузнать там, что он за личность. Но всегда это как-то не удавалось: или некогда, или встретится кто-нибудь, помешает.
Как-то на днях, проходя по Невскому близ кондитерской Филиппова, я заметил моего незнакомого знакомца стоящим у окна одного из соседних магазинов. Меня невольно потянуло к нему. Издали замедлив шаг и приняв вид фланирующего человека, я подошел сначала к одному окну кондитерской, потом к следующим окнам, пока не очутился рядом с интересовавшим меня господином. Перед нами, за зеркальным стеклом, пестрело несколько серий галстуков всех возможных цветов и самых новейших фасонов. Я посмотрел на галстуки, потом взглянул на стоявшего рядом со мной "барина". Барин -- буду называть его так -- очень серьезно и внимательно рассматривал разные узлы, банты, пластроны и шарфики и, казалось, выбирал себе подходящий. Заметив, что я смотрю на него, он тоже посмотрел на меня с тем же серьезным вниманием, как перед этим смотрел на выставку в окне. Глаза наши встретились, и мне стало так неловко, как будто я обидел его своим бесцеремонным рассматриванием. Чтобы загладить это впечатление, я развязным тоном обратился к нему, указывая на галстуки:
-- Не правда ли, какая безвкусица, какая пестрота?
Он ответил не вдруг, как бы еще соображая прежде, стоит ли вступать в разговор с незнакомым человеком. Но, вероятно, моя наружность внушила ему доверие
-- Не всякая пестрота -- безвкусица, -- произнес, он красивым, хотя несколько надтреснутым баском, -- и не всякая безвкусица пестра. Но здесь действительно соединилось и то, и другое. Осмотрев все эти галстуки, я, к сожалению, не нахожу ни одного, который я желал бы купить себе.
Он отряхнул пепел с папиросы и затянулся, а я невольно взглянул в это время на его шею: из-под застегнутого наглухо пальто виднелась простая ночная рубашка весьма сомнительной чистоты, и, конечно, не для нее требовался ему один из этих галстуков.
Он как будто отгадал мою мысль и прибавил.