Мой рассказчик на секунду приостановился, но тотчас же с чуть заметой саркастической улыбкой добавил:
-- Ее сопровождал туда один из наших знаковых, грек-банкир. Я с своей стороны дал ей на дорогу отдельный паспорт и carte blanche. Детей у нас не было. С тех пор я никогда и ничего не слыхал о ней...
Он отхлебнул несколько глотков чаю, потом слегка прищурился, как бы всматривалась в мелькнувшие в его воображении картины, и задумчиво продолжал:
-- А красавица была... Впрочем, черствая, сухая натура. Я не любил ее... Ну-с, вот и весь мой роман. Как видите, все это очень обыкновенная история. Если вы обладаете воображением, вы можете дополнить все остальное мелкими деталями, одинаково повторяющимися во всех романах. Да ведь и в действительности -- я тоже только повторение; таких, как я, нас тут, в Петербурге, сотни, если не тысячи.
При этих словах я невольно почувствовал некоторое разочарование в своих ожиданиях услыхать от него что-нибудь особенно любопытное, и почти машинально, только для того, чтобы спросить что-нибудь, задал ему вопрос:
-- Ну, а потом-то, когда ваша жена уехала, что же вы стали делать?
-- Ах да, потом-то, -- сказал он, как будто припомнив упущенную в рассказе подробность. -- Да что ж мне оставалось делать? Семейного несчастия, как вы видите, у меня в сущности не было. Все дело заключалось в потере средств к поддержанию своего положения в обществе. Нужно было, следовательно, найти эти средства вновь. Я их не нашел, хотя искал. Я пробовал найти какую-нибудь службу. Прожив два состояния на знакомства, я думал, что теперь эти связи пригодятся мне, и я верну если не капитал, то хоть проценты на него. Разумеется, на первых порах я искал места чуть не министра или, по крайней мере, директора департамента в любом министерстве -- мне ведь это было все равно. Но нужда подталкивала, и я, шаг за шагом, спускался ниже и ниже, прося под конец хоть какого-нибудь занятия. Но, то ли действительно никаких свободных мест не было, то ли мои знакомые мало доверяли моей способности к какой бы то ни было деятельности, -- они ведь знали, что я никогда ничего не делал, -- или просто каждому было только до себя, -- а места я не достал. Сначала я обращался к протекция и рекомендациям своих знакомых высшего круга, потом дошел даже до того, что чрез камердинеров просил хоть место управляющего домом. Нигде ничего. Добрые намерения были у всех, желание помочь высказывалось в теплых словах, но -- "места" не было. И чем хуже становилось мое положение, тем слабее становилось участие ко мне моих знакомых. Повторенная просьба производила уже меньший эффект, а в третий раз каждый готов был махнуть на меня рукой. Я, malgrИ moi, становился надоедливым человеком, назойливым просителем, которому сначала может быть и желали помочь, да лень было подумать об этом серьезно, а потом уж желать перестали: надоел с просьбами, когда у людей своих забот не оберешься... И, знаете, я их всех оправдывал, потому что в свое время и я был таким же, как они, и мне всегда казалось, что у меня так много своих забот и на сегодняшний, и на завтрашний день, что беспокоить меня еще чужими заботами и неудачами -- несправедливо. А послезавтра я считал себя в праве и забыть то, о чем меня просили: ведь может быть это чужое дело успело уже в эти дни уладиться и без моего участия.
Он отломил кусок булки и стал есть, запивая чаем, а я молча ожидал, когда он возобновит рассказ, начинавший опять заинтересовывать меня.
-- Разумеется, за это время искания места, -- снова заговорил он, -- я давно бросил свою квартиру, продал мебель, переехал сначала в большой отель, потом в меблированные комнаты, потом, наконец, в "угол", а с тех пор как я избрал себе амплуа современного Диогена, приводилось ночевать и в ночлежном приюте.
-- Но чем же вы однако живете? Чем вы занимаетесь? -- спросил я.
-- Ничем и ничем. Впрочем, это будет не совсем верно. Моя "добрая" сестра, несмотря на свою скупость, высылает мне ежемесячно десять рублей. Из них три рубля я плачу за угол, а остальные семь идут на чай, сахар, табак и прочее.
-- А обед?
-- Обедаю я даром.
-- У знакомых?
-- Да, у знакомых: у моего прежнего кучера и моей прежней прачки.
"Барин" добродушно улыбнулся, заметив на моем лице некоторое недоумение.
-- Да-с, -- подтвердил он, -- они теперь "призревают" меня, как они выражаются, "по христианству призревают". Кучер имеет своих лошадей и ездит помесячно с одним из моих приятелей, да еще на паре ездит помесячно же с другим его работник, а прачка открыла свою прачешную. Как это ни смешно, а эти "добрые знакомые" не забыли, что я когда-то был щедр в отношении их. Вот уж именно: "не знаешь, где найдешь, где потеряешь". Теперь я хожу к ним обедать по очереди, и они относятся ко мне с прежним уважением. Они говорят, что их это не обременяет. И, в сущности, они правы. А я привык к их простым кушаньям, к ним, к их семьям, и чувствую себя совершенно счастливым. И теперь уж я не ищу места.