-- А давно вы в таком положении?
-- Скоро четыре года.
-- И не тяготитесь им, не ищете выхода?
-- Нисколько. По крайней мере, до тех пор, пока мои "добрые знакомые", кучер и прачка, не изменят своих отношений ко мне.
"Странный барин, редкостная прачка, удивительный кучер", -- невольно подумал я. Любопытство мое было возбуждено.
-- Да-с, вот удивительный народ, -- оживляясь, подхватил мой собеседник, как бы угадав мою мысль, -- мы, я хочу сказать -- люди из общества, мы редко знаем этих людей; они каждый день около нас, мы их принимаем на службу или увольняем, и смотрим при этом только -- могут или не могут они угодить нам; а хорошие или дурные они люди в душе -- нам до этого дела нет... да мы этим, конечно, и заниматься не можем. Вы не подумайте, пожалуйста, -- вдруг прервал он сам себя, -- что я теперь, разорившись, стал ругать барство и поклоняться простонародью. Этого нет. Барином я родился, барином и умру. Но я хочу только сказать, что между ними много такого, и дурного и хорошего, что нам остается вовсе неизвестным. Вы возьмите: наших знакомых мы изучаем, выслушиваем про них разные сплетни, сплетничаем про них сами, сближаемся и расходимся под влиянием симпатий или антипатий, выгод и невыгод, а прислуга -- для нас только прислуга. Уж я не говорю о "мужике", о том далеком, который землю пашет. Он для нас как бы совсем на свете не существует, если мы не имеем какого-нибудь имения, где он не исполняет полевых работ, которые обязался сделать по условию, производит порубки леса, поджоги скирд, где его скот травит наши поля и так далее. Только с одной этой стороны и я был знаком с мужиком.
Я старался понять по тону его голоса, над кем он иронизирует: над мужиком или барином? "Должно быть, над обоими", -- решил я мысленно.
-- Впрочем, это к делу не относится, -- продолжал он. -- Я хотел только сказать, что мы их не знаем и знать не хотим. А они нас знают. Разумеется, знают по-своему и иногда очень глупо. Они сплетничают про нас в людских и делают иногда очень меткие и верные определения господ. И вот, представьте, я имел удовольствие заслужить расположение своей прислуги и теперь, благодаря этому, сыт и счастлив целых четыре года.
Он произнес слова "расположение прислуги" с легким оттенком иронии, а слово "счастлив" с такой уверенностью, что я невольно возразил:
-- Уж будто бы и счастливы?
-- Несомненно счастлив, -- серьезно, твердо произнес он. -- Почему вы не хотите допустить, чтобы я мог быть счастлив? Прежде всего, что такое счастье? Позвольте мне ответить вам на это словами Пушкина -- я Пушкина ужасно люблю и в нем одном черпаю всю мою философию, которая мне в моем настоящем положении очень-таки нужна. Без философии или, лучше сказать, без философствования я теперь, пожалуй, и не был бы счастлив. А так как "мы все учились понемногу, чему-нибудь и как-нибудь", то и черпаешь свою мудрость там, где это доступнее. Так вот Пушкин говорит: "На свете счастья нет, а есть покой и воля". У меня же и того, и другого теперь вполне достаточно. Так как же мне не быть счастливым?
-- Ну, пожалуй, с Пушкиным не все согласятся, -- заметил я.
-- И очень глупо сделают.
-- Да и вы может быть, не будь вы в теперешнем вашем положении, не согласились бы с таким односторонним взглядом на счастие.
-- Может быть, -- ответил он; но чрез минуту, подумав, прибавил: -- Однако едва ли. Ведь я всю жизнь прожил почти так: покой и воля. Только прежде у меня этот покой был в роскошных барских покоях, а теперь в углу; прежде у меня была воля ехать в Висбаден, а нынче воля гулять по Невскому. Единственное время, когда я не знал ни покоя, ни воли, это когда я искал себе места, при переходе из барской квартиры в отель. С тех пор как я в углу, я ни о чем не беспокоюсь.
Спокойная уверенность, с которой он высказывал мысли, казавшиеся мне во всяком случае парадоксальными, возбуждала во мне невольное желание противоречить ему.
-- Однако вы находитесь в зависимости, -- сказал я, -- во-первых, от тех денег, которые вам высылает ваша сестра, во-вторых, от расположения тех, кто вас даром кормит.
-- Что ж из этого? -- по-прежнему невозмутимо ответил он. -- Пока это есть, так оно и будет. А этого не станет, явится что-нибудь другое.
-- Ну, а если не явится?
-- Непременно явится.
-- Почему непременно, а если нет? -- возражал я, начиная раздражаться.
-- Ваше "если" имеет столько же шансов, сколько мое "непременно". Об этом спорить трудно, -- отвечал он с спокойной улыбкой. -- Ну, даже если ничего не будет, что ж из этого? Милостыню просить буду, или умру, наконец. Ведь в свое время все умрем. Ну если придет такая фантазия в Неву брошусь. Не все ли равно? Ведь при известном взгляде на вещи имел я право застрелиться, сделавшись из богача нищим и разочаровавшись в искреннем расположении ко мне моих знакомых? Имел ведь? Почему же мне теперь не утопиться, когда я этого захочу? Но я уверен, что до этого никогда не дойдет. Я что-то не знаю случая, чтоб нищие, настоящие нищие, вот те, что просят милостыню постоянно и только этим живут, чтоб они покушались на самоубийство. Такие примеры, вероятно, редки. И это потому, что они вовсе не так несчастны, как может казаться со стороны. Вы когда-нибудь говорили с ними?