Карл Шенгерр
Счастливица
Маленькая Лизхен росла в деревне у кормилицы. Какое худенькое было это семилетнее тельце; какая тоненькая шейка и на ней дряблая головка; ее светлые, жиденькие, коротенькие косички напоминали облезший птичий хвост. Ее тонкое платьице было грязно и обтрепано, а синие ручки шероховаты и мозолисты от холода, от таскания воды и собирания хвороста для старухи-кормилицы.
Двух своих кошек старуха ласкала и даже порою целовала. Оттого кошки у нее росли чудесно и так разжирели, что совсем позабыли про мышей.
Вечером, после молока, кормилица брала их с собою под перину. Одну она заботливо укладывала у изголовья, другую в ногах... Ребенок залезал под крыльцо, — там, в углу, подле куриного насеста, лежала его солома.
О, Лизхен,отчего не родилась ты белой кошечкой?
Если почтальон не приносил аккуратно первого числа денег за ее содержание, то старуха ворчливо ходила кругом и грозила Лизхен пальцем:
— У, ты, гадкий приемыш!
Если почтальон и на другой день проносил, не останавливаясь, свою большую кожаную сумму, то старуха яростно упирала руки в бока и кидалась на Лизхен:
— Негодная! С каждым днем ты становишься отвратительнее!
И в этот день ребенок оставался в наказание без еды.
Если и на третий день не являлся почтальон, то старуха металась по комнате, как ведьма, хватала Лизхен за косичку и таскала ее во все стороны:
— Никогда еще не было у меня такого скверного приемыша! Вот я отошлю тебя в город к твоей матери-портнихе!
При этой угрозе маленькой Лизхен становилось так тепло и хорошо на душе. Этого-то именно она и желала. Она так тосковала по матери, которой никогда еще не видела. Часто по ночам томилась она и мечтала о ней под крыльцом и складывала мозолистые ручонки и молилась, чтобы почтальон не приносил больше денег, чтоб ее наконец отослали домой.
Но на четвертый день почтальон являлся всегда так же точно, как день является после ночи, и оставлял немного денег и очень много винного запаха в избе; тогда о возвращении домой не бывало уже и речи.
Однако сердце маленькой Лизхен рвалось к матери. Она искала, что́ бы такое самое скверно сделать, чтобы ее отослали домой. И вот она взяла полено и начала им бить белых кошечек. Увидала ото старуха, и стали у нее глаза большие, как тарелки, и она завращала ими, как крыльями мельницы.
Она свирепо закусила губы, прижала Лизхен к колену и долго-долго била ее тем же поленом. И при атом она приговаривала:
— А, ты будешь еще бить этих бедных животных?.. Еще бить?!.
Но как ни больно было от побоев, и как ни сильно опухали кроваво-красные рубцы, Лизхен все повторяла:
— Да... буду их бить... еще и еще!
Старуха била девочку, пока от усталости полено не выпало у нее из рук. Тогда она заковыляла через улицу, к соседу напротив. Завтра сосед отправлялся в город на ярмарку с поросятами. Его его упросила взять ребенка вместе с поросятами в телегу.
Затем старуха пошла спать вместе с кошками; одну она заботливо уложила у изголовья, другую в ногах.
А Лизхен вползла в солому под крыльцо, крепко обняла руками грязную соломенную подушку и прижимала и ласкала ее пламенно, — именно так хотела опа завтра прижаться к матери и дать себя хоть один раз поласкать и поцеловать, как кормилицыны белые кошечки.
Длинный, тощий портной Цигенбли попрыгивал весело по комнате. У него было все, что́ может быть нужно портному для полного счастья. У стола за вязаньем чулка сидела его благоверная. Она была пышно сложена, полная, цветущая, а такому портному это как раз по вкусу.
В колыбельке по правую руку лежал годовалый, крошечный Цигенбли. В детской кроватке, по левую руку, лежала пятилетняя Анхен. Она только-что поправлялась после тяжкой болезни.
И мальчик и девочка, оба они были похожи на отца, как две капли воды. Как же тут не попрыгивать и пе радоваться портному!
Он весело взял малыша из колыбельки и торжественно стал качать его перед самым носом своей благоверной. Затем, попрыгивая на своих длинных ногах, он придвинулся к кроватке и вынул выздоравливающую Анхен.
Вдруг дверь немножко приоткрылась. Мужичок, приехавший с поросятами на ярмарку, просунул взъерошенную голову. Высмотрев хозяйку, он тихонько втолкнул Лизхен в комнату и сказал:
— Тут у меня есть для вас кое-что!
Затем опять запер дверь и ушел, не дожидаясь благодарности.
Хозяйка уронила чулок.
Портной не был глуп — смекнул, в чем дело. От волнения он стал потирать большой палец об указательный, как будто у него в руке была слишком толстая нитка для иголки.
...Это произошло в душную, летнюю ночь после праздника... на восемнадцать месяцев раньше, чем она имела честь завязать знакомство с мастером Цигенбли. Она скрыла от него этого несчастного ребенка, так как желала удалить от мастера Цигенбли всякую, даже самую мелкую неприятность...