— Возможно, — сказала Лизхенъ: — что у меня плешка! Мама постоянно отрезает у меня локоны! Один она носит на шее, как цепочку... один у нее в кошельке... и один в часиках... и один в молитвеннике, и один под стеклянным колпаком на шелковой подушке у кровати, чтобы всюду и постоянно иметь локоны от меня... Она часто глядит на них и целует.
А дети печально взглянули друг на друга и сказали:
— О, тебе хорошо... ты счастливица...
— О, у тебя синяки на ручках, как будто тебя прибили!
— Конечно, — сказала Лизхен: — я покрыта синяками! Это потому, что папа и мама так сильно прижимают меня при поцелуях! Каждые четверть часа они меняются! Они так сговорились, чтобы постоянно не спорить из-за того, кому меня целовать. Когда меня мама держит и не отпускает тотчас же, по истечении четверти часа, то отец начинает от нетерпения шаркать ногами и делает злое лицо. А когда меня держит отец, то мать наблюдает... с часами в руках и потихоньку подвигает стрелку, чтобы скорее прошло четверть часа. Так я перехожу целый день из рук отца в руки матери... Каждый зовет меня: «Лизочка... моя крошечка,» — и каждый обнимает и жмет меня так крепко, что у меня один синяк возле другого! Я даже когда-нибудь сбегу... Ведь что слишком, то слишком!
— О, ты скверный ребенок! — воскликнул бледный мальчик, и крупные слезы потекли по его щекам. — Как я был бы рад, если б у меня была такая мать и такой отец!
Лизхен оглянулась. Она услыхала издали дикую ругань и визгливый крик матери. Мать начала уже свои поиски.
«Ну, теперь время», — подумала Лизхен. Она поднялась и сказала:
— Поезжайте еще раз кругом, бедняжки! Я должна идти... Мне кажется, я уже слышу, как отец и мать плачут и зовут меня:
«Лизочка, моя крошечка!»
Лизхен соскочила быстро из позолоченной карсты и пустилась бежать, как можно скорее, по направлению к реке.
За нею неслась вдогонку мать с искаженным от бешенства лицом и дикими, пышущими злобою глазами. Она уже издали узнала белое платьице Анхен в красную клетку.
Лизхен бежала, не переставая, пока не увидела воду. Портниха бежала, как фурия, и дико размахивала поленом.
«Очень сожалею, дорогое полено, — думала Лизхен: — но я не хочу опять с тобою знакомиться», — и быстро соскользнула по крутому склону набережной к реке.
У самой воды она остановилась и подумала:
«На прощанье я еще позлю немножечко мать».
И, когда она увидела мать наверху, на набережной, то крикнула:
— Мама, я здесь... мама!
— Я тебя отучу говорить: мама! — заревела портниха, багровая от бешенства, и начала осторожно слезать вниз, шаг за шагом.
Лизхен воспользовалась временем и крикнула изо всех сил:
— Мама... мама... мама... мама...
И все она кричала: — мама... мама:.. Так что жилы у нее вздулись и, как маленькие веревки, натянулись на шее.
И когда портниха спустилась наконец вниз и хотела схватить Лизхен за косичку, девочка спрыгнула обеими ногами в глубокую воду.
Всплеснуло, как плескает лягушка вечером, бросившаяся в пруд перед прохожим.
Лизочка больше не выплыла.
И все стало так, как будто с портнихой никогда и не случилось несчастья в душную ночь после праздника...