Когда Еьве стало совсем плохо, Счастливое и окрестности мазнуло первым мокрым снегом, высыпавшимся из несколько дней мучавшихся в бесплодных потугах туч. Семен сидел у себя в комнате, листал какую-то книженцию, особенно не вникая в написанное: все его мысли крутились вокруг недавно возникшей идеи о том, чтобы влезть в дом разбогатевших Ерофеевых, украсть побольше, да рвануть прочь из Счастливого вместе с матерью куда-нибудь в город. Эта чуждая для прежнего Семена идея родилась, как и многие ее мрачные собратья, во хмелю, но, в отличие от остальных, не исчезла, когда сознание Власова стряхнуло с себя остатки опьянения. Вместо этого она прочно засела в подкорке, постоянно подзуживая своего несчастного обладателя совершить злодейство, с каждым днем все больше и больше представлявшееся ему избавлением от постоянного страха, который его постоянно преследовал в родной глухомани.
Сонное солнце только-только начало нехотя вылезать из-за горизонта, с трудом сумев пробить небесную хмарь, все еще носившую в себе снежный заряд, когда мать Семена вдруг громко застонала, заперхала, а затем забренчала колокольчиком, стоявшим возле ее кровати, призывая на помощь. Резко встрепенувшись, Семен скорее забежал в спальню к матери, обстановка которой больше подошла бы для дома какой-нибудь деревенской травницы: стены увешаны пучками различных высушенных трав, на подоконнике в прямоугольном вазоне растет сфагнум, а в углу, куда не попадает свет, доходит до кондиции грибной отвар.
-Чую, вот-вот умру я, - по-простому сказала лежащая в кровати исхудавшая Евья, весь подбородок которой был залит темной кровью. –Об одном прошу: как похоронишь меня, так сразу езжай отсюда; гиблое это наше Счастливое…
-Да что ты, я сейчас до Конькова добегу, заставлю довезти тебя до больницы, ты только потерпи! – выпалил Семен и рванул на улицу, не обращая внимания на слабый окрик матери.
Понесся Власов сквозь Счастливое, не обращая внимания на брызги грязи, радостно облеплявшей его одежду до пояса. Навстречу прошли заухмылявшиеся при виде него Ерофеевы, направлявшиеся на свою делянку, корчевать Мертвую рощу. Наконец, показался впереди двухэтажный, покосившийся дом Степана, одно из окон которого было затянуто прозрачной пленкой заместо разбитого в пьяном угаре стекла. В обнесенном щербатым забором дворе Степан ковырял своего железного коня, полностью скрывшись под машиной – только ноги торчали.
-Заводи свою колымагу, - вскричал Семен, залетая во двор. –Мать надо в больницу везти!
Нехотя, из-под УАЗика вылез безносый мужик, в заляпанном маслом бушлате.
-Бесплатно не повезу, - буркнул он, сплюнув в сторону. –Я тебе не благотворитель какой.
-Заплачу я, заплачу! – взревел Власов. –Будут у меня деньги!
-Мне сразу надо, - прищурился сифилитик. –Заправляться в обратный путь на что буду?
-А не повезешь, - Семен подскочил и схватил за грудки несговорчивого водителя, - я твой дом в ночи подожгу, двери и окна заложив – заживо поджаришься! - брызжа слюной, прошипел он.
-Тише, тише, - струхнул Степан, увидев блеск безумия в глазах прежде тихого и безобидного счастливца. –Свожу, так и быть, но коли обсохнем на обратном пути – сам будешь толкать до дома…
Ободренный, Семен побежал домой, ругая себя за то, что раньше был столь нерешителен и не смог заставить Конькова помочь матери, когда ей было еще не столь плохо. Ругал он себя и за то, что раньше не ограбил Ерофеевых.
«Они ведь, похоже, в Мертвой роще хозяйничают» - мелькнула догадка в его голове. «Будто и не боятся менков, хотя и сами про них мне рассказывали; так может и бирюка трехлапого не существует?»
Влетел он домой, чуть дверь из косяка не вышибив, забежал к матери, а та мертва уже: глаза закрыты, грудь неподвижна, лицо заострилось, приняв умиротворенное выражение. В комнате стояла непривычная тишина, не прерываемая натужным дыханием, поэтому Семен вздрогнул, когда совсем рядом взревел мотор «буханки», заехавшей на улицу, где стоял дом Власовых.
***
Семен прятался в ковре опавших листьев, посреди Мертвой рощи, наблюдая за двумя менквами, зачем-то корчевавшими другие деревья неизвестно где взятыми пилами да колунами, которыми залихватски орудовали торчащими по бокам от ствола ветвями, игравшими роль рук. На нем один из охотничьих костюмов отца, найденных в дальнем углу погреба: комбинезон цвета пожухлой травы с вшитыми, для лучшей маскировки, кленовыми листьями, надежно утаивает человека от посторонних взглядов, будь то зверя или чудовища. В правой руке сжимает небольшой топорик с дубовой рукоятью, которую венчает стальная голова с острейшим лезвием. Если бы день стоял солнечный, то по отблеску наточенного металла в лесной опади можно было бы заподозрить, что на вырубленной Ерофеевыми таежной проплешине вот-вот произойдет что-то страшное; однако день стоял сумрачный, либо же солнце не желало становиться зрителем готовящихся событий, а потому ничто не выдавало полного решимости пустить оружие в дело Семена.