Следующим утром нашей крепости завидовали все соседние улицы. И никто не решился на откровенный вандализм, желая причинить ей вред, так что стены советско-зимнего Камелота растаяли вместе с весной.
Снеговики? Тю… снеговики улыбались и подмигивали, торча морковками носов, через двор.
А еще теми зимами у меня было одно постоянно-короткое увлечение.
За домом, у забора, торчала сухая малина, летом превращавшаяся в настоящий клад. И там же, высокая и кустистая, дарила свои зимние сокровища черноплодная рябина. Тугие крупные ягоды полностью поспевали к первым снегам, но добраться до них выходило не так просто. После экспедиции, по сложности сравнимой с покорением полюса, снег приходилось выковыривать даже из колготок. Да, кальсон и термобелья, в отличие от теплых колготок, у меня не случилось. Как и у всех пацанов с улицы, только нас оно не парило.
Раскидывая пласты, выросшие за несколько дней, раскидывая их как ледокол «Красин», я упорно пёр к рябине. Тягучей, вяжущей, сладкой и красящей язык в темное рябине. Отказаться от этого крохотного счастья казалось невозможным, а одежда, на раскаленном металле дедовской трубной системы отопления, высыхала за час.
Моими компаньонами по приключению всегда оказывались они, снегири. Тогда многие любили книги Бианки и красногрудые птахи, по первости пугливо улетавшие, были как иллюстрация к ним. Случись такое сейчас, я точно знаю – где застряла бы на час, не меньше, моя Катя, вооружившись фотоаппаратом. Невозможно было бы удержаться, честное слово.
Снегири привыкали быстро и возвращались, чего-то там по-своему ворча в мою сторону и явно предостерегая от излишней жадности. Не, голодать им не приходилось, как можно голодать в пригороде, с его курятниками, свиньями и просто кормушками, вырезанными в бутылках из-под шампуня теми самыми пенсионерами и всегда полными хлеба с кусочками сала? Наверное, рябина была им как нам витаминки. Ну, либо десерт.
Как бы то ни было, выбор снегирей я уважал и старался не наглеть. Тем более, что много черноплодки, особенно большой и настоявшейся, не съешь. Красногрудые птицы провожали меня в обратный путь и возвращались доедать свою половину.
Так что, увидев снегиря, понимаешь сразу – зима близко. И дело вовсе не в Старках из Винтефелла.
Моя Родина – СССР
Немного для разминки и найденного в Сети про СССР и детство в нем:
«Каждую осень и весну нас – детей, начиная с четвертого класса (!!!) вывозили на поля. Снимали с уроков и вывозили в поле, не взирая на погоду и, кстати, не взирая на освобождения. От физкультуры освобождения по моментам, связанным со здоровьем, работали, от поля – нет. Мы убирали картошку, морковь, сажали елки в питомнике, пололи елки в питомнике, собирали лен. Морковь выдирали голыми руками из земли, т.к. инструментов нам с собой не давали. Машины морковь из земли не убирали – это делали мы – дети. Сдирали ногти и кожу и в снег и в дождь»
И еще чуть-чуть:
«Сосиски везли из Москвы. Еще раз перечитайте это. Сосиски везли из Москвы. Стояли там в диких очередях, носились по городу, все увеличивая число сумок. Это СССР. За продуктами ехать надо было в Москву»
Я родился в самом начале последних десяти лет СССР, в восьмидесятом, в небольшом городке нефтяников и газовиков в Куйбышевской области. Понятное дело, многое видел только как ребенок, и многого понимать не понимал, но есть что сказать.
Мои ясли и сам детский сад были ведомственными, закрепленными за Отрадненским автотранспортным предприятием и остальными автохозяйствами города с предприятиями. Да-да, детей водителей, диспетчеров, автослесарей, врачей медпункта, каждое утро осматривающих водителей и остальных сотрудников – отправляли именно в него. Не помню, сколько всего было садов в городе, населенном пятьюдесятью тысячами человек, но под окнами моей мамы до сих пор работает двенадцатый. В нашем районе сегодняшней Самары, куда как большем чем весь мой родной город, работающих детсадов куда меньше, а мой сын попал в свой только из-за двух справок по моему ветеранству, выданных в военкомате Советского района. Да, а еще в моем детском советском саду был функционирующий летний бассейн.
Моя первая школа, номер семь и имени Ф.Э. Дзержинского, сейчас превратилась в гимназию. В восемьдесят седьмом, когда случился первый класс и приняли в октябрята, школ в городе пятидесяти тысяч нефтяников и их семей, работающих школ, было семь. Восьмая была в проекте и выстроили ее уже к концу девяностых. У нас была пионерская дружина, пионервожатые, но единственное собрание состоялось для принятия нас в пионеры. В поля, на картошку, на моей памяти катались только старшие классы: девятые и десятые. Потом они же стали десятыми и одиннадцатыми.