«Звездные войны» добирались до меня долго. Друзей с видаками не было, сами купить не могли и всю Трилогию увидел только в 94-ом, благодаря отрадненским теле-пиратам. Битва на Хоте долго оставалась самым любимым мероприятием всей кинофантастики, не уступая даже финальному мочилову между Сарой, добрым Терминатором и роботом из жидкого металла. Дарт Вейдер в тетрадках и альбомах становился все более похожим, а Лея Органа оставалась непонятной, ведь ни игра актрисы, ни ее внешность не могли тягаться даже с уже устаревшими сиськами Саманты Фокс и всей девичьей половиной «Элен и ребят» чуть позже.
Но тогда, в девяностом, последнем году советского детства, вопрос про Лею не стоял вообще. Важнее был сам фильм и вся непередаваемо прекрасная сага, рассказанная Лукасом. Так что, если вспоминать окончание моего личного СССР, то оно вышло хотя бы красивым. А не грустным и жестоким, благодаря девяносто первому и всему остальному.
Мальчиш и Октябрь
Мое советское детство прошло под красным флагом. На синей школьной форме носилась звездочка, а пионерскому галстуку было отведено два с половиной года, до Нового, 1992-го. Вопросов к Революции у меня не имелось, а книги, и сейчас издаваемые как «классика детской литературы», неизбежно наводили на мысль о её правильности.
«Республика ШКИД» оказалась первой из прочитанных, в семь лет, взятая в библиотеке, потрепанная, но от того не ставшая хуже. Цыган, Янкель, Япончик, Купа Купич Гениальный, Дзе, Саша Пыльников, само собой, Мамочка, с его нашлепкой поверх потерянного глаза. Посиделки у печки, сушка найденных окурков, охота за остатками ужина в кухне, самоволки за территорию интерната, всплывающий в конце книги разбой, осуждение, покаяние, дружба и родственные чувства друг к другу, пронесенные потом на много лет вперед и не разрушенные ни войной, ни репрессиями, ни чем-то еще.
Сама жизнь сложных подростков, чаще всего сирот, детей Революции и Гражданской войны, никак не напоминала обычное доброе детство. Петроград-Ленинград-Питер двадцатых годов двадцатого века диктовал населению жесткие рамки, где им и приходилось существовать. И, найденные сотрудниками ВЧК и народной милиции, беспризорники попадали туда, где им, порой насильно, давали новую жизнь.
Она не давала каких-то ответов о причинах самой революции, но была честной.
На полке книг деда отыскался «Контрудар» Дубинского. Бывшего кавалериста 1-ой Конной армии, написавшего о киевских добровольцах. Время Бабеля тогда не наступило, а когда пришло, то в нем не нашлось ничего, вызвавшего бы хотя бы каких-то ощущений ы неправоте «красных», вошедших в Польшу. Зато Бабель оказался прекрасен в «Одесских рассказах», попавшихся в сборнике «Юмор серьезных писателей», рассказав о последних годах царской России куда больше, чем собирался. Азохен вей, шлимаззл, ты был настоящим писателем.
Но все это было позже, куда вплелась и «Россия, кровью умытая», читанная в 15-16-ть, года за окном вовсю трещали свободные демократические ветры, романтика поручиков Голицыных и надрыва Талькова казалась чем-то слегка глупым, но юные мозги еще ни хрена не знали понятия «конъюнктура».
«Кондуит и Швамбрания» Льва Кассиля, чья семья не избежала пресса тридцатых, взорвала мой детский мозг своей странной кристальной честностью. Гимназисты и реалисты, Поволжье, еврейская семья врача и отношение к ней, творившееся в годы Революции и Гражданской войны, описанное от имени ребёнка… Это было сильно. И лишь чуть уступало Гайдару.
Недавно перечитал «Школу», поразившись ее глубине и честности. Борис Гориков, убежавший воевать на Гражданскую, не прыгал с фронта на фронта и не собирался воевать против Деникина или Врангеля с Антоновым. Нет.
Весь отряд Шебалова, бывшего шахтера, не умеющего удержаться от пафосных шпор, палаша и всего остального, кажущегося ему необходимым элементом формы, воюет с «жихаревцами». Отряд капитана Жихарёва, две роты, с полуэскадроном казаков и батареей из пары-тройки пушек. Вот вся война Горикова, показанная в не самой толстой повести.
Здесь нет пафоса идеологии, кроме слов самого Горикова, совсем мальчишки. Твердокаменный Чубук, расстрелянный и не предавший Бориса, не рассуждает о светлом будущем, о коммунизме, о Ленине. Он просто твердо знает – против кого и за что воюет. Против прошлого и за будущее, свободное будущее. А анархист Федька, бывший пастух, командующий разведкой отряда, убегает после ареста. После ареста из-за собственного шкурничества, повлекшего смерть одного из ротных красного отряда.