Нас веселили какой-то сказкой со злобным волком, которого старательно расстреливали из пестиков все пацаны, притащившие их с собой. Дед Мороз гонял нас танцем маленьких утят и потом, внизу, наши же учителя раздавали совершенно одинаковые белые картонные коробки-шкатулки с рыже-зеленоватым узором, прятавших в себе тот самый советский шоколад. СССР не был раем, но на Новый Год нам доставался именно шоколад, особенно радуя золотистой и зеленой фольгой шишек, грибов и бочек. Те всегда оказывались такими толстостенными, что угрызть как киндер-сюрприз совершенно не выходило.
На мой последний детско-школьный Новый Год, третьего класса, меня поймала директрисса и потребовала слабать ей «В лесу родилась елочка». Я провыл что-то неудобоваримое и меня записали в школьный хор. Через одно занятие, вернее, прямо на нем, пришлось совершить первый взрослый поступок: выйти, объяснив все тренировкой и упереться в ДЮСШ.
- Как вы не понимаете! – ругалась через день директор, махая рукой перед усами моего отца. – Это хор! Это ответственно! Это…
Она хотела рассказать что-то там еще, да. Только мой папка, вернувшийся с ночного «калыма», с вывоза газово-нефтяной вахты и после предыдущего дня с его тремя рейсами в Куйбышев и обратно, зевнул, встал и заявил, что его сын выбрал спорт. И все, не х… не надо мозги ему канифолить. Вон, спортшкола, вон расписание занятий и тренеры, все хорошо.
Так что, ничего из последнего детского Нового Года и не запомнил, кроме директора и ее придури.
Ну и, да: Новый Год тогда все же был проще, но душевнее. Точно вам говорю.
Рэмбо
Джон Рэмбо, ветеран Вьетнамской войны, появился в моем советском детстве около 88-89-го. Кино я не смотрел, но цветная, натурально – цветная фотография, имелась у уличного друга. Она висела на стене дома его бабушки, где Лёха жил вместе с мамой, висела рядом с, само собой, ковром. Она, черно-белый постер Эдди, маскотта Iron Maiden, в облике пилота Второй мировой, Шварц в облике майора Датча из «Хищника» и, конечно, тот самый каноничный ниндзя Сё Косуги.
Фото, не пойми откуда появившееся цветное фото Рэмбо, было очень маленьким, но мы, я и Женька, наш третий то ли мушкетер, то ли гардемарин, жутко завидовали. Ну, а как еще? Такой красоты у нас не имелось и мой черно-белый Брюсли конкретно так проигрывал Слаю, молодо и жестко кривящемуся рядом с оленями Лёшкиного ковра.
Зимой мы позавидовали еще больше. Лёха умудрился первым увидеть настоящее кино про Рэмбо. Ух, просто…
- У него такой кенжик, кароче, пацаны. - Лёха блестел отражением зимних уличных фонарей и пережитыми приключениями в своих глазах, делясь с нами и на ходу явно что-то выдумывая.
- Кенжик и лук, он, блин, воевал с ними, а стрелы могли взрываться и он…
Мы слушали, тихо обтекали от подвигов и даже не мерзли. На дворе стояла зима, мы торчали в самом конце нашей общей улицы и никак не хотели идти домой, хотя звали нас уже раза три.
- И он взял, последней стрелой и прям в него и…
Лёха впечатлился куда сильнее несколько раз виденных «Враг мой», «Заклятие долины змей» и остальных «Коротких замыканий». Нам с Женьком пока выпало смотреть видак всего по разу. Женёк смотрел какие-то ужасы, а я «Пако – стальные руки», откуда запомнил только змею, перерубленную одним ударом ладони героя. И все это поблекло рядом с героическим Рэмбо.
Лёха, почему-то, не раскрыл нам самого главного – кто оказался почти самыми-пресамыми злодеями, теми парнями в беретах, что ловили Рэмбо в джунглях. Про это узналось намного позже, да, именно так.
Джон Рэмбо второго фильма истории своего имени благословил остатки нашего советского детства, сам того не зная. Да-да, именно так и это, вполне вероятно, самые настоящие происки ЦРУ. А как иначе, когда наши собственные заросли стали… джунглями?!
Амброзия, проклятье, вырастающее выше человека, густо росла там, где сейчас на 1-ом Северном проезде моей маленькой родины стоят аккуратные коттеджи. Она пёрла вверх с восточных границ Колымы, почти сельской окраины Отрадного и куда глаза глядят, упираясь в несколько пятиэтажек у городского парка. Зеленое ядовито-аллергенное море, два или три лета подряд бывшее для нас, его партизанов, просто зарослями, стало джунглями.
Мы уходили в них, разыскивая гуков, хотя и не знали, что те гуки, равно как представления не имели о черных «пижамах». Мы не думали о самой настоящей правде вьетнамцев, боровшихся за собственную свободу, мы были «зелеными беретами» и нам было наплевать на освободительную борьбу. Рядом с нами шагал Джон Рэмбо, а вокруг, прячась среди листьев с острыми уголками, вовсю кружили и окружали вьетконговцы.
Самым смешным сейчас кажется другое. В конце восьмидесятых в Отрадный понаехало немало маленьких смуглых людей, то ли в рамках какой-то советско-вьетнамской дружбы, то ли по обмену опытом. Они работали на швейной фабрике, мелькали на стройках и не особо часто появлялись на улицах, проживая в общежитии. А еще у меня дома имелись какие-то брошюры про Вьетнам и Камбоджу и мама даже несмело поговаривала о возможной поездке в страну, где Рэмбо стал ветераном. Поездка не состоялась, но брошюры читали мы все, даже мой старший брат, присоединившийся к войне в джунглях летом, приехав на законно-каникульный месяц.