«Первую кровь» показали в кинотеатре, наверное, сразу по окончанию Союза и я смотрел первую, самую настоящую, часть о Рэмбо с отцом. «Первая кровь» оказалась нашим последним совместным походом в кино. Предпоследним, как сейчас помню, стал «Квентин Дорвард, стрелок королевской гвардии» Тарасова.
Это уже совершенно не казалось чудом, недавно прошел «Терминатор» и на носу маячил второй «Горец» с «Чернокнижником». Но… это все равно оказалось очень здорово, запомнившись на всю жизнь: молодой Слай в зеленой куртке-кителе, джинсы в берцы, патлы, вроде неплохой, но крайне злой шериф, душ, бритва… ну, дальше вы точно знаете.
«Первая кровь» оказалась, как и всегда, лучшим фильмом пенталогии. Этот Рэмбо, как и в книге Моррелла, вернулся туда, где его никто не ждал. Он оказался не нужен собственной стране, он умел лишь воевать и не совершенно не вписывался в мирную жизнь.
Мы вышли совершенно довольные и отец, порой тонко все понимавший, тупо выдал мне денег на завтра, чтобы я спокойно сходил еще раз.
Те самые вьетнамские джунгли, с их советскими десантниками морской пехоты ГРУ ГШ посмотрел в видеосалоне, одном из последних перед бумом аппаратуры в каждой квартире. Третьего, с его Афганистаном, не смог посмотреть даже по ТВ в нулевые. Порадовался «бабушке Рэмбо», снова оказавшейся в джунглях, рубившей ножом направо-налево и строчащей из станкача из джипа. И, вот-вот почти сейчас, наконец оценив пятый, где Рэмбо, устроив гуро и трэшак, остался в кресле-качалке на крыльце отцовского ранчо, чуть не выключил телик. Но…
Но почему-то задержался, хотя понимал – тут не будет сцен после титров, это не комиксы от Марвел, но не выключил, совершенно не пожалев. Ведь чуть позже, на повороте дороги, с армейским рюкзаком за спиной, в зеленой куртке-кителе, джинсах, заправленных в берцы, показался тот самый Джон Рэмбо моего закончившегося советского детства.
Спасибо тебе, старик, спи спокойно, герой никому не нужной войны.
Красные и белые
- Там Василий Иваныч! – кричала Лидка-чапаенок, вырываясь к гибнущему комдиву…
«Кондуит и Швамбрания», «Как сражалась Революция», «Контрудар» и «Макар-следопыт».
Четыре столпа Гражданской войны моего советского детства. Истории еврейской семьи из будущего Энгельса, рассказы героических полководцев вроде типа Якира, книга бывшего будённовца Дубинского и тот самый мини-сериал, откуда сейчас помнишь только наличие танка, штабс-капитана Чёрного, он же Олег Борисов, переодевшийся в белогвардейца и какой-то там квас. Квас, судя по всему, был с каким-то сюрпризом.
Мы носили звездочки с маленьким Ильичом, в самом малом возрасте знакомились с Гайдаром и Мальчишом-Кибальчишом, нас делили на звездочки и готовили в пионеры. Меня не приняли в самом начале третьего класса из-за не остановленной драки. Вызвали к вожатым и долго отчитывали перед стоящей тут же завучихой. Ладно, хоть не одного, а всех нас, командиров ажно пяти звездочек.
Зато приняли в третьем, торжественно, показав под самую концовку процедуры какой-то фильм про героических первых пионеров Гражданской. К слову, видать не впечатлило, потому как даже не помню – чего там было? В отличие от, собственно, Олега Борисова и чертового кваса.
Моя первая, из двух в биографии, школ, носила имя Железного Феликса. Его серо-красноватый бюст на постаменте, с бородкой и будённовкой, до сих стоит там же. Стоит и строго смотрит на липовую аллею, ставшую совершенно другой, но все также одуряюще-сладко цветущей раз в год.
Железный Феликс и его чекисты вставали со страниц книг лет с семи. Вместе с ними, капая кровью на сырую землю, скакал в вечность товарищ Щорс, где-то рядом стучали копыта коней Котовского, буденновцев и даже мальчишки-командира Гайдара, боровшегося с «антоновцами». Идеология строителей коммунизма, уже проигравших, но не сознающихся, работала на полную катушку.
Единственное, что так и оставалось непонятным, заключалось в галстуке, что с нашим знаменем цвета одного. Знамя у нас краснело ярко-красным, золотисто переливаясь серпом с молотом, а красивее казался только герб с его колосьями. А вот галстук… а вот галстук почему-то казался морковного цвета, да, эдакого радостно-рыжего оттенка. Он блестел своей оранжевой гладкостью, не особо удобно завязывался, прекрасно превращался в ковбойско-бандитский платок для лица на переменах и не был по-настоящему красным. Обидно, чо.