Году в 88 в детской библиотеке, в скучные весенние каникулы с их слякотью и только-только грозящим апрелем, отыскалась книжонка про Волжско-Камскую флотилию. Была такая в годы Гражданской, воевала против белых, комплектовалась революционно-героическими матросами и желающими с сочувствующими. Само собой, к флотилии пристала какая-то компания пионерско-комсомольского возраста, желая воевать за свободу, равенство и братство. Конечно, не все из них остались живы к эпилогу, отдав юные жизни на алтарь борьбы за свободу.
Наверное, что книжка все же оказалась не очень интересной, ведь единственное, что запомнилось – иллюстрация.
Уходящий на дно колесный пароход с российским триколором и победно рдеющее красное знамя на его противнике… Я даже рисовал потом точно такой же бой в своей толстой тетради в клетку.
В журнале «Юность» как-то попались плакаты времен Гражданской войны. Наверное, вы все их помните: Колчак, кулак, поп, «Клином красным бей белых!», чемоданчик польскому пану и, конечно, «Пролетарий – на коня!». Феерично-культовый красногвардеец, тычущий пальцем в читателя и призывающий записываться был в каждом учебнике истории СССР уже в начале средних классах.
Неуловимые мстители мстили батьке Бурнашу, Сидор Лютый стрелял их папку, красноармеец Сухов ходил и ходил к Верещагину, «Русское поле…» звучало романтично, а белые офицеры, безукоризненно одетые и всегда суровые, грозили подпольщикам. Бумбараш тогда казался чем-то донельзя придурковатым, а его «Ничего-ничего-ничего» даже могла развеселить. Екатерина Васильева, невозможно привлекательная в роли этуаль из столицы смотрелась такой же мерзкой теткой, как Анидаг из «Королевства кривых зеркал» и не более. А честные глаза Егора Шилова тогда, в самом конце октябрят, советского детства и самого СССР еще совершенно не впечатляли. Так же, как и:
- Братцы…
Совершенно незаметно в жизнь вокруг начало входить другое. На афише ДК «Россия» смотрел грустными глазами Николая Александровича Романова, он же Второй, он же Кровавый, он же царь-тряпка, Олег Янковский. Вокруг царской семьи начинали кружить вороны спекуляции на их страшной гибели, но нам, детям, это казалось чем-то неважным. Под самый конец детства мне прикупили набор пластмассовых буденновцев и отдельную тачанку-ростовчанку, и мои красноармейцы продолжали громить разномастных белых, набранных с бору по сосенке.
Игорь Тальков был нам с пацанами мало интересен, но уже входил в популярность у взрослых. Смотря в камеру подведенными глазами, потряхивая шинелью на плечах и ухоженной бородкой, он разбрасывал зерна по готовым к всходам нивам людских душ.
- Памятью Тихого Дона…
Звенели семплы колоколов, Тальков был грустно-печален, смотря куда-то то ли в прошлое, то ли в будущее, народ, сидящий в зале, неожиданно странно блестел глазами, а Малинин, с его поручиком Голицыным и корнетом Оболенским только подкидывал дровишек и добавлял жару костерку, разгорающемуся в уже почти бывших гражданах СССР. Потомках тех, кто гнал поручиков в хвост и гриву и рубил в сечку корнетов, штабс-капитанов и прочих ротмистров.
Когда в Кремле, грустно качнувшись, пополз вниз алый флаг Союза, многое оставалось непонятным. Триколор и двуглавый орел, вернувшись в нашу жизнь, казались надеждами на будущее, красный цвет неожиданно стал резко немоден, а коммунистам устраивали обструкцию все подряд, даже сочувствующие или сами бывшие коммунисты.
И…
Дом пионеров превратился в Центр детского творчества, бывшие пионеры дымили за углами школ, комсомольские вожаки рвались в бизнес, а во взрослой библиотеке книги, недавно стоявшие на стендах прямо перед глазами читателей, книги с буденновками, строгими профилями чекистов в пыльных шлемах и всем остальным взяли и пропали. Как будто ничего не было.
В 2016, будучи в Питере, мы с Катей пошли в Лавру и, после некрополей деятелей искусств и старого кладбища, оказались там, где хоронили коммунаров. Крохотные камни прятались среди негустой травы, а возле собора обнаружилась доска, где, поименно, с фамилиями и отчествами, перечислялись все расстрелянные тут казаки и, внизу, не такими большими буквами, стояло «и солдаты такой-то и такой-то». Они погибли там вместе, за одинаковые взгляды и, спустя сто лет, неожиданно оказались разделены по социальному статусу. Казак и солдат, надо же, снова стали неравнозначны.