Он в курсе про доктора. Знает Левона в лицо. Помню, когда он узнал, что я сплю с ним. Не знаю уж, кто «подсобил»! Может, даже из клиники кто-то шепнул ему на ухо? Только Окунев вместо того, чтобы «рвать и метать», пригласил моего кавалера на ужин.
Я тряслась, ожидая услышать, что он пригрозил ему разоблачением. Ведь Мамедов женат! Но, напрасно. Левон позвонил, изложив мне беседу с супругом.
— И всё? — уточнила я, — Даже как-то обидно.
Окунев выяснил, всё ли в порядке у Левона со здоровьем, нет ли каких-нибудь отклонений интимного плана. Попросил предоставить анализы, если он будет и дальше «общаться» со мной. А ещё уточнил, насколько Левон любвеобилен. Да, так и спросил:
— Есть ли другие любовницы? Или только одна?
Левон же сказал ему — я не любовница.
— Ты любимая, — так он меня называл.
Но теперь это слово «любимая» звучит у меня в голове как издёвка. Ведь кроме всего, он меня убеждал, что давно нет интима с женой. Что он любит меня, ожидая, когда его сын подрастёт. И что, кроме меня, в этом мире ему не нужна ни одна из огромного множества женщин. Уж если одно оказалось враньём, почему должно быть правдой всё остальное?
— Не смей его так называть, — бросаю я через плечо. Даже смотреть на него не хочу, так противен!
Окунев хмыкает. Я продолжаю:
— Левон — заслуженный доктор наук. Да он столько людей излечил, что тебе и не снилось!
— Хорошо он устроился, у тебя между ног, — усмехается муж, — Он хотя бы руки моет перед тем, как залезть к тебе в трусики?
— Какой же ты гадкий! — не разжимая зубов, говорю.
— А ты просто ангел, моя дорогая! — глумится Ромулик, — Я-то хоть трахаюсь без любви. А ты умудрилась влюбиться! Ну, что ж? Поздравляю! Взаимно?
— Представь себе, да, — отвечаю с нажимом.
Хотя… Теперь уж не знаю, насколько взаимно. Да и влюбилась ли? А может быть, то была страсть?
— Ну, смотри, мой цветочек, моя Маргаритка, — он подходит, желая коснуться, — Будет больно, когда он отвергнет тебя.
Я сжимаю кулак. Так бы врезала ему по физиономии! Вот только и он в долгу не останется. Знаю ведь, может ударить. Хотя и, ни разу не бил…
Ускользнув, уцепившись рукой о косяк, я иду до супружеской спальни. Думаю, Ромик отстал. Ведь сказал уже всё, что хотел? Нет, едва ли отстанет! Плетётся за мной, продолжая под нос напевать что-то, вроде романса:
— Я вас любииил, любовь ещё быть мооожет, в моей душеее угасла не совсееем…
Я открываю дверь спальни, включаю ночник. Оказавшись внутри, собираюсь закрыться.
— Маргоша, так кто это был? Кто-то трубочку взял и назвался твоим любовником, слышишь? — появляется Окунев.
— Это муж подруги был. Я попросила его подыграть, — говорю. Подобно цапле стою, задрав ногу. Алкоголь уже рассосался по венам. Но лёгкий дурман в голове не даёт удержать равновесие.
Даже зимой я всегда ношу платья. Просто люблю их! Ещё, даже в холодное время года, под платье всегда надеваю чулки. Просто Левон очень любит чулки. Любит трусики с кружевом. Любит поднять подол платья, добраться до мест, где его уже ждут. Так настойчиво, так нестерпимо…
Вот только зимой мне приходится вечно носить поверх всей этой прелести что-то тёплое, вроде рейтуз. Они и сейчас на мне. Только я без трусов. Уже как-то свыклась! И даже забыла об этом. О том, что трусы лежат в сумочке. Надо бы их постирать? Мы с Левончиком знатно по ним потоптались…
Задираю подол, ощущаю прохладу, стянув с бёдер тёплую ткань.
— Это что? — удивляется Окунев.
«Как? Он разве ещё не ушёл?», — обернувшись, я вижу, как муж удивлённо уставился на мою голую задницу. Опускаю подол. Только это уже ни к чему.
— Что «что»? — пожимаю плечами.
— Ты без трусиков, — шепчет он вкрадчиво.
Я пожимаю плечом:
— Ну, и что?
— Ну и что? — повторяет за мной, — Ну и что? — приближается резко.
В два шага оказавшись ко мне тык впритык, он толкает меня на постель.
Я борюсь:
— Отвали!
Ощущаю, как задрана юбка. Как бедро упирается мне между ног.
— Ну и что? — шепчет он, разводя мои руки, — Муж подруги? Ты спишь с её мужем? С кем ещё спит моя дорогая жена?
Я толкаюсь под ним, только больше его распаляя. Дыхание с привкусом виски даёт осознать — тоже пил! Только, скорее всего, он не пьян. Не настолько, чтобы не отдавать себе отчёта, что делает.
— Отпусти меня, Ром, — я шепчу, — Ну, пожалуйста!
— Почему? — он звереет, — Не хочешь меня? Ты не хочешь?
Отпустив мою руку, он ладонью ныряет меж сомкнутых тел. Продолжая меня прижимать своей тяжестью к нашей постели.
— Пусти, отпусти. Ну, не надо так! Нет! Не хочу, — вырываюсь я. Только напрасно.