— Ревнуете ли вы к этому… Портеру? — спросил психотерапевт, запнувшись на англосаксонском имени так же, как до этого на латиноамериканском.
Видимо, он умеет произносить только еврейские имена, с сарказмом подумал Энрике, убежденный, что старый пердун лишь зря отнимает у них время. Но жаловаться ему было не на что, ведь он сам предложил семейную консультацию, надеясь таким пассивным и лицемерным способом избавиться от брачных оков; некомпетентность доктора могла пойти ему на пользу.
Какое-то время Маргарет колебалась. Ревновать к Портеру? Что, неужели и она считает, что я гей? — подумал Энрике, чувствуя, как в нем закипает возмущение при одной мысли об этом. Сначала она перестает со мной трахаться. Потом она решает, что я педик. Что ж, одна из твоих лучших подруг определенно знает, что я не гей, мстительно подумал он.
— Нет. Я не об этом. Мне не важно, кто его друзья. Я просто чувствую, что Энрике не хочет провести со мной даже немного времени. Он лучше пойдет куда-нибудь с нашей подругой Лили и будет слушать рассказы о ее катастрофических свиданиях…
О чем она говорит, удивился Энрике. Лили практически помолвлена; она больше не ходит на катастрофические свидания.
— Когда мы только стали жить вместе, он провел почти год, ночами играя в клубе в нарды, а потом спал целыми днями, так что я его почти не видела.
— Я прекратил! — срывающимся на визг, как у подростка, голосом выкрикнул Энрике. — Это было шесть лет назад. Еще до того, как мы поженились.
— Он прекратил лишь потому, что я пригрозила, что уйду.
Хотя Маргарет по-прежнему не смотрела на него, она сделала паузу, чтобы убедиться, что он не станет возражать.
— Всегда находится что-то, чем он предпочитает заняться, только бы не быть со мной, — продолжала она. — Когда мы одни дома, он допоздна смотрит телевизор. Он никогда не ложится спать в одно время со мной…
— Я не хочу спать так рано, а ты никогда не хочешь заниматься любовью. Что мне остается делать? Молча лежать в темноте?
Маргарет широко улыбнулась, но ее голос стал более громким и напряженным. Она стала похожа на свою мать, которая пыталась управлять беседой за многолюдным пасхальным столом.
— Вот это единственное, что Энрике от меня нужно. Секс. Когда ему хочется поговорить, он звонит Портеру, или своему отцу, или брату. Да он с Лили скорее поговорит, чем со мной. — Услышав второе упоминание Лили, Гольдфарб поднял бровь, и Маргарет объяснила: — Лили — моя лучшая подруга. Энрике обожает ей звонить, чтобы посоветоваться насчет карьеры…
— Лили — редактор, а я — писатель, — начал было возражать Энрике, но Маргарет продолжала:
— Я не могу назвать ничего, что он любит делать вместе со мной. Он никогда не хочет никуда просто пойти вдвоем. Если мы наконец выбираемся на какую-нибудь вечеринку — а он никогда не хочет идти, никогда и никуда, — он тут же бросает меня одну и общается с другими людьми. Каждый лень он ходит на ланч с друзьями и обсуждает с ними все на свете. Его родители то и дело к нам приходят, и с ними он всегда рад поболтать. Они очень хорошо обращаются с ребенком, и я ничего не имею против, когда они приходят, но я чувствую, что родители ему ближе, чем я. Он не хочет проводить со мной время, говорить со мной, его не интересуют мои мысли и чувства. Ему бы только трахнуть меня.
Энрике словно онемел от стыда и ярости. Он был возмущен тем, как она представила факты. Мог ли он оспаривать их достоверность — другой вопрос. Ну да, конечно, после семи лет совместной жизни ему не хочется все время проводить с ней. Конечно, ему нравится общаться с друзьями и родителями и говорить с ними о своих проблемах. Конечно, он хочет заниматься сексом с женой — а с кем, не с отцом же? Он был так безмерно предан Маргарет, с негодованием подумал он, на минуту забыв, что у него связь с ее подругой. Он хотел опровергнуть ее обвинения. Он хотел подчеркнуть, что жесткая сексуальная диета длится уже много лет и что он принял это лишение почти без возражений. Он был гораздо терпеливее, чем, скажем, его неверный брат, который ходит налево каждую неделю, а не один раз за семь лет. Но это разграничение повлечет за собой признание в измене. Поэтому, вместо того чтобы заговорить, Энрике смотрел на психиатра в надежде, что тот вправит ей мозги.