— Маргарет, — начал суровый врач. Она кивнула с нетерпением, сидя на краешке стула с видом внимательной ученицы. — Вы очень ясно выразили свои чувства. И очень четко это сформулировали. Но вот что меня озадачивает, — ага, удовлетворенно подумал Энрике, сейчас он объяснит ей, насколько безосновательны ее аргументы, — вы рассказываете о своем несчастье с широкой улыбкой на лице и так воодушевленно, будто это хорошие новости. Почему так? Ведь все это очень печально. Разве вам не грустно, когда вы об этом думаете?
Энрике повернулся в ее сторону. Он был согласен с доктором. Светская манера, с которой она открывала душу, смотрелась по меньшей мере странно. Его бесило, что она так громко и горделиво высказывала свои жалобы. От ее улыбки не осталось и следа.
Психиатру удалось ее ошеломить. Энрике ликовал. Он раз за разом проигрывал споры с женой из-за ее любимого трюка: если он начинал ее критиковать, она выворачивала все наизнанку и обращала против него. Только посмотрите, как ловко она бросила его на ковер: оказывается, проблема их брака в том, что он, Энрике, хочет спать с собственной женой. Омерзительно! Может, эта снулая рыба, которая притворяется семейным психотерапевтом, все-таки объяснит ей, что у нее не все дома?
Маргарет смотрела в окно. В квартале от них косые лучи солнца освещали Центральный парк и крыши домов на Пятой авеню. Эти лучи проникли в ее глаза цвета моря, переполнили их и вдруг начали разбегаться — синие и золотистые искры прыгали по ее щекам. Энрике не сразу понял, что это не солнечные лучи, а слезы.
— Мне грустно, — сказала она голосом, из которого исчезли резкость и нервозность. Таким же мягким тоном она успокаивала малыша Грегори или шептала ласковые слова Энрике, когда была им довольна. — Мне очень грустно, — повторила Маргарет, в то время как слезы скатывались ей на подбородок и падали на сложенные руки. — Я люблю Энрике, но я думаю, что он меня больше не любит. Мы чужие друг другу. Он не хочет меня, я ему неинтересна, он не заботится обо мне, я для него просто обуза. — Ее лицо исказилось, и она всхлипнула. Словно делая принудительную ставку за игрой в покер, доктор Гольдфарб двумя пальцами подтолкнул коробку с салфетками «Клинекс» со своей стороны стола поближе к ней. Маргарет вытерла лицо, поблагодарила его и высморкалась.
Энрике хотелось ее обнять. Ему хотелось заверить ее, что он ее любит. Но он не пошевелился и не произнес ни слова. Разве не за этим он сюда пришел? Разве он не надеялся, что благодаря этим сеансам она примирится с тем, что он ее больше не любит? Тогда он будет иметь право уйти и счастливо жить с Салли, которая каждый день раскрывает свои пухлые губы, чтобы поцеловать его и сказать, что любит — без всяких подсказок от психиатра. Салли была веселой, требовательной, щедрой и говорила ему все, что приходило ей в голову. В каком-то смысле любить Салли было гораздо проще, чем любить Маргарет. Но хотя Энрике чувствовал себя несчастным и недостойным — киношный злодей, который должен быть освистан, бессердечный охранник в концлагере, пустой, меркантильный парень, которого героиня должна разлюбить, чтобы потом найти хорошего, сердечного, заботливого мужчину, — хотя он знал, что поступил подло и должен попросить прощения, он ничего не сказал.
Маргарет тоже молчала. Она продолжала тихо плакать, маленькая девочка с разбитым сердцем, застывшая на неудобном стуле.
То, что он продолжал молчать, никак ее не утешив, приводило в ужас даже его самого. Он думал, что она тоже шокирована и глубоко оскорблена тем, что он не сказал, что любит ее. Доктор Гольдфарб, как носорог, повернул огромную лысую голову и уставился на Энрике своими неподвижными глазами. Не с вызовом. Не с отвращением. Просто со слабым интересом.
— Как вы к этому относитесь, Эн-Рики? — спросил он. — Какие чувства вызывает в вас то, что сказала Маргарет?
— Ну конечно я люблю Маргарет, — обиженным тоном ответил Энрике. — Я же женился на ней.
Из груди его жены вырвалось новое рыдание. Схватив еще несколько салфеток, она поднесла их ко рту, словно они могли помочь справиться с обидой. Она взглянула на него, и он встретился с ней глазами впервые с тех пор, как они вошли в приемную. В ее обычно смелых глазах плескалась невыносимая боль. Накал от этого столкновения взглядов был потрясающим. Маргарет не смогла долго так прямо на него смотреть и отвела взгляд в сторону, уставившись на вытертый ковер и плетеную мусорную корзину в углу. Откашлявшись, она взяла себя в руки. Наблюдая за ее внутренней борьбой, Энрике впервые за те семь лет, что был с ней знаком, осознал: ее сдержанный облик — отрывистая, резкая речь, порывистая девичья манера поведения — не более чем щит и маскировка.