Смелые мысли, но вот настал конец, и Энрике обмяк и опустился на колени в изножье больничной кровати, стыдясь того, что оставил отца на хосписовских сиделок, что ушел домой к веселой Маргарет и жизнерадостным сыновьям и оставил отца умирать в одиночестве, среди чужих людей. Да какой из меня идеальный сын, думал он. Энрике в третий раз попросил прощения:
— Мне очень жаль, что я не был с тобой, папа.
В ответ он не получил ничего — ни сарказма, ни прощения, ни гнева, ни горечи, ни любви от его огромного, замечательного отца; извинение ничего не стоило. Он расклеился в последний момент, после того как всю жизнь старался быть к отцу более справедливым, чем тот к нему; он поторопился улизнуть, потому что слишком боялся смерти, чтобы увидеть последний миг жизни.
Он провел еще десять минут наедине с телом Гильермо, страдая от неловкости, как застенчивый гость на вечеринке, где нет ни одного знакомого. Он не знал, что сказать на прощание. Он поцеловал холодный лоб того, кто недавно был его отцом, сказал опустевшему сосуду, что любит его, и пошел по тем же улицам, по которым возвращался из «Бет-Израэль» оба раза после рождения сыновей, по тем улицам, по которым пятью годами позже будет идти поздно вечером, когда узнает диагноз Маргарет, торопясь домой, чтобы утром, сделав вид, что все в порядке, проводить Макса в школу. В предрассветных сумерках он возвращался от смерти отца к жизни с женой и детьми, и в его замутненном воображении возник расплывчатый силуэт моста между рождением и смертью, смертью и рождением, моста, с которого невозможно сойти и по которому люди всю жизнь идут, уверенные, что движутся к чему-то новому и неизвестному.
Телефон не умолкал весь день. Маргарет, как и во время болезни Гильермо, взяла на себя большую часть того, что надо было сделать. Вместе с Ребеккой они съездили в похоронное бюро и обо всем договорились. Маргарет также отвечала на большинство телефонных звонков. Энрике прислушивался к ее доброжелательному тону.
— Бедный Гильермо, он так настрадался, — с искренним чувством говорила она. — Больно было это наблюдать. Он был таким веселым, так любил жизнь, ему так хотелось получать от нее удовольствие. Там ему лучше.
Этих простыми фразами она смогла охватить всю сумятицу жизни его отца, собрав в утешительную посылку все те безумия, которые отец натворил в старости: развелся с матерью Энрике после сорока лет брака, упрямо жил один, хотя многие женщины были бы счастливы позаботиться о нем, лишь бы слышать волшебную музыку его души.
Гильермо переехал в квартиру-студию в двух кварталах от них, превратившись в ежедневное дополнение к жизни Энрике, которое порой становилось ему в тягость. В последние пять лет Энрике раз в неделю ходил на ланч с отцом; также каждую неделю, но в другой день, Гильермо по вечерам оставался с мальчиками, а потом раздавал ценные указания. Почти ежедневно отец и сын говорили по телефону. Когда Энрике был юношей, они то воевали, то не разговаривали друг с другом, а теперь стали одним человеком. Слушая, как его жена легко обобщает длинный список иррациональных и противоречивых поступков Гильермо, Энрике одновременно и успокаивался и раздражался.
В день похорон Энрике оказался один в их спальне, в то время как Маргарет одевала детей и, не теряя присутствия духа, без устали обзванивала многочисленных родственников мужа, подбадривая их и напоминая, чтобы они прибыли в нужное время в нужное место. Наконец она поднялась, чтобы проведать Энрике.
В зрелые годы Маргарет, как и всегда, была собранной и подтянутой. Даже одетая в свой самый строгий наряд, серую юбку, белую блузку и серый жакет — почти деловой костюм, благодаря легкой походке, густым темным волосам, круглому белому лицу, оживленным голубым глазам и приветливой улыбке она по-прежнему выглядела как молодая девушка. Яркая и незаурядная, она излучала уверенность и оптимизм.
— Как я выгляжу? — Энрике был в черном элегантном костюме от «Армани». Он выбрал темно-бордовый галстук. — Или это чересчур? Может, надеть черный галстук?
— У тебя нет черного, — ответила Маргарет и поправила ему узел галстука. — Ты потрясающе выглядишь. Гильермо бы тобой гордился. Он обожал, когда ты наряжался. Однажды он сказал мне, что я всегда безупречно тебя одеваю и что до нашей встречи ты был неряхой.