«Этот важнейший факт моего детства»: пожалуй, в заключительной фразе, которая сочилась сарказмом, было слишком много злобы — этот тип окрашенного надменностью юмора он перенял от отца. Тот, посмеиваясь над собственной помпезностью, в то же время давал собеседнику понять: осмелься только подвергнуть сомнению мое величие, и я тебя растопчу.
С Маргарет было довольно. Она зевнула.
— Только без меня. Никаких поездок на метро. — В уголках ее глаз скопились слезинки, которые она убрала кончиком пальца. — Мне пора спать. Я уже слишком стара, чтобы выносить эти ночные бдения. Я сейчас рухну.
Энрике обрадовался: его географические расчеты должны были вот-вот оправдаться. Воодушевленный, он еще раз поступил в духе своего властного отца, на сей раз продемонстрировав не бурный темперамент, но гордость семейства Сабасов — сам за всех заплатил, чем совершенно парализовал Бернарда и даже, кажется, сильно удивил Маргарет.
Придерживая перед Маргарет и Бернардом массивную двойную дверь, напоминавшую о том, что когда-то здесь был постоялый двор, Энрике поежился от утреннего декабрьского воздуха. Его, впрочем, грела мысль, что при расставании у него будет шанс получить номер телефона Маргарет. Он не думал, что отважится на поцелуй, да и раздражающая «треугольность» их компании к этому не располагала. Но пятиминутной прогулки от Восьмой улицы до Девятой ему хватит, чтобы с помощью долгих взглядов и нежного тона продемонстрировать свои намерения яснее, чем он осмеливался в присутствии Вайнштейна.
Усталость от бессонной ночи, пробравшая их до костей, мешала разговаривать. Город по-воскресному неторопливо просыпался. На улицах было пусто, не считая каких-то чудаков, гулявших с собаками, хозяина закусочной, разрезавшего связки секций воскресной «Таймс», чтобы сын побыстрее сложил из них газету, и старика в черном пальто, одиноко шедшего в сторону церкви Сент-Джозеф.
— Мне нужно купить «Таймс», — заявил Бернард.
— Мне ее доставляют. «Альперт», — добавила Маргарет, будто в названии службы доставки крылся какой-то секрет. И хотя Бернард саркастически присвистнул, притихший Энрике был впечатлен. То, что до этого было только смутным ощущением, стало совершенно очевидным: в этой молодой женщине чувствовалась буржуазная хватка, под внешностью и манерами девчонки скрывалось нечто взрослое, что так страшило и волновало его.
Ему некогда было рефлексировать по поводу ее социального статуса. Наконец-то настало время избавиться от Бернарда. Маргарет явно не собиралась его задерживать. Когда они остановились возле покрашенных в черный цвет ступенек, ведущих в дом, где квартировал Бернард, она сложила губки, собираясь на прощание чмокнуть его в щеку. Энрике был слишком взволнован перспективой наконец-то остаться с Маргарет наедине, чтобы ревновать. Но вдруг вместо того, чтобы удовлетвориться прикосновением ее теплых губ к своей замерзшей щеке, Бернард — а более инертного человека надо было еще поискать — заявил, что совсем не устал и проводит Маргарет до дому.
Энрике, не сдержавшись, выпалил:
— Не стоит беспокоиться, я сам ее провожу. Мне в ту же сторону.
— Ага, как же, целых десять шагов в ту же сторону, — хмыкнул Бернард и слегка толкнул Энрике, проходя мимо него.
То, что Бернард впервые в жизни пошел на физический контакт, взбесило Энрике до того, что он уже готов был броситься в драку. У Маргарет вырвался изумленный смешок, который она тут же подавила, словно надеялась, что никто его не услышал. Стаккато восторженного смеха оборвалось, как показалось Энрике, из соображений приличия и благопристойности, что несколько противоречило ее дразнящему поведению дерзкой девчонки. Будто сердитый голос из-за кулис вдруг одернул ее, напомнив, что надо вести себя тише и скромнее. Маргарет сказала:
— Это очень мило с вашей стороны, но не нужно меня провожать. Я хожу домой одна с первого класса.
Тем не менее они оба настояли, что пойдут, заботясь не столько о ее безопасности, сколько о том, с кем из них она эту безопасность обретет. Так первая попытка Энрике остаться наедине с Маргарет провалилась. Его старания даже не были вознаграждены прощальным поцелуем в щеку, напрасно потраченным на Бернарда. За поворотом на Девятую улицу их настиг порывистый холодный ветер. Они были тем более беззащитны, что построенный после войны жилой комплекс находился несколько в глубине, оставляя место для двадцати футов зеленого пространства — зрелище редкое для города и уж совсем невероятное для Гринвич-Виллидж. Все это торжество вкуса всего в одном квартале от безвкусицы, шума и дешевых витрин Восьмой улицы, где жил Энрике, только усиливало впечатление буржуазности и комфорта, окружавших женщину, которой «Таймс» доставляли на дом. Однако на открытой местности уколы декабрьского ветра ощущались гораздо сильнее. Стуча зубами, Маргарет воскликнула: