Сойдя с возвышения, доктор неуверенной походкой побрел к выходу. Поймав взгляд Энрике, он тихо, но твердо сказал:
— Мы еще поговорим.
Энрике хранил молчание, пока великий человек излагал свои доводы: Маргарет была права и аргументы доктора не подтверждались фактами. Но когда она перестала всхлипывать, он, вручив ей свежие салфетки взамен использованных, не удержался:
— Маг, возможно, в том, что он говорит, что-то есть. Ты можешь остаться на ППП еще один месяц и попробовать еще одну дозу…
Маргарет в ужасе отпрянула от него, словно это было самое страшное, что он сказал ей за всю их совместную жизнь.
— Пух! — сдавленно простонала она. — Пух! Пух! — повторяла она самое глупое, самое интимное, самое ласковое из всех нежных прозвищ, которые она ему когда-либо давала. — Ты должен мне помочь! — Задыхаясь от нахлынувших эмоций, она хватала ртом воздух. — Я не могу пройти через это без тебя! Одна я не справлюсь! У меня нет сил им противостоять! Ты должен, ты должен бороться с ними вместо меня! Ты должен помочь мне умереть! Прости меня, прости, пожалуйста, прости. Я знаю, это несправедливо. Я знаю, что слишком много взваливаю на тебя…
И это было все, что он позволил ей сказать, устыдившись того, что каким-то образом умудрился заставить женщину, умирающую в расцвете лет, просить у него прощения. Он прижал к груди ее хрупкую, с поредевшими волосами голову, умоляя:
— Это ты прости меня, прости, я не должен был этого говорить, прости. — И затем последовала литания из «я люблю тебя».
Она отвечала на каждую его фразу:
— Я тоже очень тебя люблю. Я так сильно тебя люблю, — выделяя «так сильно», словно ее чувства к нему за последнее время получили существенное развитие, будто произошел переход на новую ступень и она только сейчас это осознала.
Ее рыдания постепенно сменились всхлипываниями. Она стала посапывать, а потом совсем затихла, погрузившись в вызванный ативаном сон. Он лежал рядом, время от времени целуя ее в нежный и слегка влажный, как у ребенка, лоб. Он ждал, что, когда она проснется, они наконец начнут говорить так, как никогда раньше не говорили, но теперь должны были заговорить, о своем браке.
— А сам-mo ты как? — спрашивали его в конце почти каждого разговора друзья, родственники и врачи, словно все они прочитали одну и ту же инструкцию. Некоторые считали своим долгом сообщить Энрике, на случай если ему не хватило ума самому это понять, что рак может так же тяжело действовать на супруга, как и на самого больного. Если таким образом они пытались заставить его себя жалеть, то им это не удавалось. Он неизменно подчеркивал, что это не он умирает, поэтому для него это никогда не будет так страшно, как для Маргарет, что по сравнению с другими онкобольными и их семьями им с Маргарет еще повезло. Все счета за лечение покрывала первоклассная страховка Энрике, которую он получил от Американской гильдии сценаристов. Другие привилегии, например палата люкс в госпитале, были доступны им благодаря щедрости родителей Маргарет — Дороти и Леонарда. Будучи писателем, Энрике мог либо вообще не работать, либо делать работу в неурочные часы, чтобы в случае надобности быть в распоряжении Маргарет, Макса и Грегори. Многочисленные друзья сплотились вокруг них. Интеллект позволял им успешно вести переговоры в иерархически устроенном медицинском мире, а связи среди нью-йоркских сильных мира сего — находить и очаровывать врачей. Он говорил это так часто, что уже чувствовал в своих словах некоторую фальшь, как кандидат на выборах, вновь и вновь повторяющий одну и ту же речь:
— Да, это огромное несчастье для Маргарет, но по сравнению со многими семьями, столкнувшимися с теми же проблемами, нам грех жаловаться.
И он действительно был в этом уверен. Сейчас, в пятьдесят лет, Энрике казалось, что слишком большая часть его жизни была потрачена на глупую, постыдную жалость к самому себе — сожаление о том, что на самом деле было мелкими неудачами, разочарованиями и ошибками его карьеры. Оказавшись лицом к лицу с настоящей бедой, он с удивлением обнаружил, что гораздо чаще испытывает благодарность за союзников и те возможности, посланные ему в борьбе за Маргарет, чем расстраивается из-за бестактных слов случайного собеседника.
Он не искал сочувствия ни у Маргарет, ни у сыновей. Его отец умер. Мать была чересчур стара и поглощена собой, чтобы его утешать. Родные Маргарет — испуганы и погружены в уныние. Его брат Лео — слишком эгоистичен. Что касается друзей-мужчин Энрике, им его нынешний опыт и реалии были далеки и непонятны. Ближайшая подруга Маргарет, Лили, была слишком занята тем, что старалась ободрить Маргарет, а заодно и себя. Только сестра Энрике, Ребекка, всегда была рядом, понимала его, помогала и поддерживала, отвлекала и успокаивала, но даже она не могла дать то, чего ему так не хватало, то, что проклятый рак отнимал у него все эти три года и скоро должен был отнять навсегда, — внимание Маргарет.