— Вообще-то есть исследования, которые показывают, что сознательное самоубийство, даже если речь идет о безнадежно больных, очень тяжело переносится, — она встретилась глазами с Маргарет, — нет, не самими больными, а членами семьи.
На какое-то время Маргарет застыла — ни один мускул не двигался, глаза не моргали, лицо ничего не выражало. Она словно не поняла, что ей сказали, или была так поражена услышанным, что ей требовалось время на обдумывание. Ее взгляд оставался сосредоточенным на лице доктора Ко, которая терпеливо ожидала реакции своей пациентки. Энрике знал, что это означает. Это молчание и этот взгляд были ему хорошо знакомы. Так она реагировала на придирки и ворчание своей матери. Так Маргарет противостояла Энрике, когда он сердился. Ее пассивность и неподвижность были особой формой сопротивления. Сам Ганди мог бы ей позавидовать.
Но на этот раз Маргарет его удивила. Повернувшись, она начала рассматривать Энрике, будто он только сейчас вошел в комнату.
— Я знаю, то, что я делаю, ужасно, — наконец проговорила она. Было непонятно, к кому она обращалась: к нему, к доктору или к Богу. — Я перекладываю все это на Энди. — Она назвала мужа еще одним придуманным ею прозвищем. — Но он очень сильный. — Ее глаза сделались влажными от слез, и он знал, что это не слезы от химиотерапии. — Он справится. Правда, малыш? Ты сделаешь это для меня?
Натали Ко не уловила, о чем спрашивала Маргарет. Она кивнула:
— Если так, все нормально. Это самый правильный подход в такой ситуации.
Энрике все понял. Маргарет осознала: муж мог счесть ее рациональное решение умереть так быстро и легко, как только возможно, проявлением жестокости и равнодушия. Он подошел к кровати и взял ее руку.
— Все нормально, малыш, — прошептал он. — У нас будет время, чтобы побыть вдвоем, и тебе так будет лучше. Все хорошо, — сказал он и остановился, чувствуя подступающие слезы и зная, что в присутствии врача им обоим нужно держать себя в руках. Маргарет хочет уйти из жизни спокойно и с достоинством, у себя дома, в собственной постели. Он сделает все, чтобы выполнить ее желание.
Изучая календарь и выискивая возможность подстроиться под очень плотный график великого Бернарда Вайнштейна, Энрике знал с точностью чуть ли не до дня, сколько времени осталось. Семь дней на стероидах и полной гидратации — для прощальных встреч, потом — еще семь дней до смерти. Четырнадцать дней Маргарет.
Семь из этих дней и ночей достанутся другим. На него, на их последний разговор уже не хватит времени. Конечно, Лили до самого конца будет приходить каждый день на несколько часов. Родители Маргарет тоже, к разочарованию Энрике, объявили, что собираются приезжать ежедневно в течение всех четырнадцати дней из Грейт-Нека. Они по-прежнему жили там по полгода, проводя остальное время в Бока-Ратоне во Флориде, где в итоге оседали почти все евреи их возраста, живущие в Америке. Вчера они уже приезжали на целый день, но Энрике полагал, что в дальнейшем они, скорее всего, не выдержат такой нагрузки. Он заметил, что Леонард ссутулился, а Дороти стала нервной и суетливой: сидя в боевой готовности на краешке стула, она все время вскакивала, чтобы проверить, не сгорело ли что-то, или переложить что-нибудь с одного места на другое, или в десятый раз спросить Макса, не хочет ли он есть. Родители так старались не показывать своего горя — не плакали, не жаловались, не допускали ни единой складочки на одежде, — что вряд ли смогли бы продержаться несколько дней подряд. До болезни Маргарет виделась с матерью и отцом не так уж часто: на День благодарения, на Песах и еще пару раз в год, что в сумме составляло не более недели. Поэтому Энрике был полностью уверен: в последние два-три дня, перед тем как погрузиться в кому и замолчать навеки, Маргарет будет принадлежать только ему. Он ляжет рядом с ней, и они начнут подводить итоги. Наконец-то настанет передышка от суматохи вокруг болезни, от кутерьмы с цветами, анализами, обследованиями, от того, как приступы лихорадки сменяют проблески надежды, а музыкальный язык науки — тревожный говор жизни. Они заглянут назад, за горизонт своего брака, и одним взглядом охватят всю свою жизнь.
— Энрике? — ударил ему в ухо голос Герти, которая вернулась после консультации с каким-то главным специалистом по расписанию Бернарда Вайнштейна. Звук был очень неприятным. Энрике нажал боковую кнопку, чтобы сделать потише. Но он забыл выйти из режима органайзера, так что вместо этого календарь перескочил со второй недели июня на первую неделю июля. Энрике лихорадочно нажимал кнопки, пытаясь вернуться к нужным датам, в то время как Герти своим грубым бруклинским голосом, гремевшим так, что у Энрике звенело в ушах, объясняла: