— Меня? — спросила она с изумлением, которое вполне могло быть искренним.
— Ага, ты такая страшная.
— Что-то ты совсем не выглядишь запуганным, — возразила она.
Они дошли до угла Вейверли и Шестой. На светофоре горел красный. Энрике повернулся и посмотрел ей прямо в лицо.
— О-о, на самом деле я еще как запуган. Я ужасно тебя боюсь. Было бы намного проще сделать вид, что ты меня совсем не интересуешь, и отступить, чем притворяться невозмутимым, когда мы всего лишь гуляем по улице. Именно это происходит с Бернардом, Филом и Сэмом. Поэтому они и не звонят — боятся быть отвергнутыми. Понимаешь, когда они с тобой, они теряют голову и обещают позвонить, а потом до них доходит, что это означает выяснить, есть ли у них шанс, и они идут на попятную.
Расписав кретинизм своего пола и остро осознав собственное безумие (какой черт его дернул надеть эти итальянские штаны?), Энрике расслабился. Он наблюдал, как меняется выражение бездонных голубых глаз, вбиравших в себя его тревожные мысли.
Вспыхнул зеленый свет. Маргарет не шелохнулась. Энрике терпеливо ждал. Он мог с уверенностью сказать: в отличие почти от всех, кого он знал, Маргарет переваривает сказанное им, не обдумывая в этот же момент, что ответить. Поначалу он воспринимал ее как еще одного фехтовальщика словами, но потом понял, что порой, как тогда, во время их долгого ночного разговора с Бернардом, она замолкает совсем не потому, что не может сразу найти остроумный ответ. Он вообразил, будто может следить за ходом ее размышлений, как за дорогой по карте. Вот она пытается отсечь лесть и возможные преувеличения в его словах. Откуда Энрике знать, нравится ли она Сэму? Наверное, Фил просто флиртовал и потом решил, что она не стоит серьезных усилий. Жадина Бернард мог исключительно из вредности мешать Энрике обзавестись симпатичной и веселой девушкой, вне зависимости от того, имел он сам виды на Маргарет или нет. Когда зеленый сменился мигающим красным, она уже разобрала на составные части его осколочную бомбу лести, признаний, обольщения и капитуляции.
— Бернард? Сэм? Нет уж, на уме у этих ребят что-то совсем другое, — настойчиво повторила Маргарет. — И ты ничуть меня не боишься, — добавила она с лукавой улыбкой, окончательно обезоружив его, и шагнула на Шестую авеню, торопясь ее пересечь.
Ее тщательно продуманный ответ поверг Энрике в уныние. Признавшись в своих намерениях, он на какое-то время сумел овладеть собой, но сейчас его вновь захлестнула волна тревоги, желания и страха. Он был слишком неуверен в себе и слишком взволнован, чтобы усугублять свое замешательство словами. Но если бы он мог, то спросил бы, чего еще она хочет от него, кроме восхищения и страсти? Что еще он мог предложить?
Перебежав Шестую авеню вслед за Маргарет, он молча пристроился рядом. Энрике не знал, что говорить, и чувствовал себя загнанным в угол. Он выбирал между несколькими репликами, начиная с «Я еще как тебя боюсь», но слово «боязнь» не соответствовало его поведению, потому что вместо того, чтобы сбежать, он делал все возможное, чтобы быть с ней. Он мог настаивать, что Фил, Бернард и Сэм хотят ее, но зачем убеждать женщину, что она нравится мужчинам более привлекательным, чем он, — по крайней мере двое из них были такими. Что, если в конце концов она с ним согласится? С другой стороны, если он согласится с ней, что его соперники вовсе не соперники, что они ею не увлечены, вряд ли такой поворот будет ей приятен.
Казалось, она была довольна, что заставила его замолчать. Она поглядывала на него через каждые несколько шагов и даже, как показалось ему, позволила себе самодовольный кивок. Он попытался уверенно улыбнуться в ответ, но почувствовал, как дрожит подбородок. Когда они дошли до запутанного перекрестка Вейверли, Гроув и Кристофер, сразу за Седьмой авеню, Энрике, которому показалось, что она хочет свернуть на Кристофер, сказал:
— Нет, так будет быстрее, — кивая в сторону Гроув.
Маргарет нахмурилась.
— Разве? — сказала она. — Мне казалось, что этот путь короче.
Во время их предрассветного завтрака в «Сандолино» он делал вид, что соглашается с ней даже в тех случаях, когда точно знал, что она неправа, как, например, с двумя школами № 173. На сей раз Энрике возразил, хотя ему совсем не хотелось ее обижать, и он чувствовал, что она гордилась своим умением ориентироваться. Качнув головой в мягком, но уверенном «нет», он воздержался от словесной дискуссии. Немного поразмыслив, Маргарет пожала плечами, словно признавая его правоту, и все равно шагнула в неправильном направлении, в сторону Кристофер-стрит. Ее безмолвное несогласие, которое подспудно заставляло его либо следовать по ее пути, либо идти одному короткой дорогой, было настолько мощным и самонадеянно-изящным, что вместо того, чтобы рассердиться, Энрике еще сильнее ощутил, что эта женщина ему не по зубам. Растерянный, он покорно пошел за ней. Дойдя до Седьмой, они вынуждены были повернуть к центру, и стало очевидно, что Гроув — более короткая дорога. Энрике ожидал, что Маргарет признает ошибку, и, когда этого не произошло, не смог удержаться, чтобы демонстративно не взглянуть на указатель улицы, а потом на нее. Она поняла, потому что, усмехнувшись, тоном из серии «ну-я-же-тебе-говорила» заметила: «По Гроув было бы гораздо короче». Окончательно сбитый с толку, Энрике не мог понять: почему она так довольна тем, что оказалась неправа?