Принесли напитки, из стакана Энрике торчала соломинка. Он все сильнее ощущал себя ребенком. То ли из-за этого, то ли из страха вернуться к сомнительному разговору о его предыдущей связи, он начал посмеиваться над Бернардом. Энрике рассказал, как притворился, будто не верит в существование Маргарет, чтобы заставить Бернарда их познакомить. Маргарет позабавила эта история. Ей нравилось быть предметом столь пристального внимания двух мужчин. Кроме того, она была — Энрике счел это трогательным и обнадеживающим — искренне этим удивлена. К тому моменту, когда Энрике закончил свой рассказ — от ссоры в кофейне до отказа Бернарда дать ее номер телефона, — они успели съесть салаты и приступить к горячему.
— Непонятно, — сказала Маргарет, разрезая неаппетитную на вид телячью печень. — Зачем же он привел меня к тебе, если потом так взбесился, когда ты решил мне позвонить?
— Я думал об этом. У меня было достаточно времени, и я нашел множество объяснений, но остановился на одном: он ожидал, что я тебе не понравлюсь.
Маргарет нахмурилась.
— Нет, — сказала она, отметая такое предположение.
Энрике не смог удержаться от самодовольной улыбки: это было косвенным признанием, что он ей нравится. Но приятные сюрпризы не закончились. Маргарет добавила:
— Он познакомил меня с тобой, потому что он тобой гордится.
— Что? — опешил Энрике. Он настолько привык к вечно надутому Бернарду, ощетинившемуся от своих литературных обид, бурлящему от негодования во время их споров о достоинствах реализма, что сообщение о том, что Бернард ценит Энрике достаточно высоко, чтобы гордиться знакомством с ним перед друзьями, было настоящим шоком. То, что шок был приятным, не делало его менее сильным.
— Ты — настоящий писатель. Тебя печатают. Твои родители тоже писатели. Бернард гордится, что знаком с тобой. Это как бы доказывает всем нам, скептикам из Корнелла, что он что-то значит. Ты принимаешь его всерьез. Ты существуешь. Он привел меня, чтобы тобой похвастаться.
Энрике отвел взгляд от ее бездонных глаз, сверкающих в мерцающем желтом свете стоявшей на столе свечи: он хотел немного отдохнуть от их колдовской силы. Ее слова пролили бальзам на его раны. Если бы его спросили, он бы предположил, что заочно Бернард отзывается о нем весьма пренебрежительно. Энрике сам не сознавал, насколько болезненно на нем отразилось то, как мир воспринял его раннее возмужание, насколько сильно он боится неопределенности будущего. Через три месяца должен был выйти его третий роман, и Энрике понимал, что шансы на успех у него невысокие. Первый тираж составлял всего пять тысяч экземпляров, на рекламу не выделили ни копейки, а редактор перестала отвечать на его звонки, перепоручив все технические вопросы, связанные с публикацией книги, молодой помощнице — верный знак того, что он уже не считался звездой. По утрам он все чаще просыпался от жуткой боли в животе, словно его проткнули железным прутом. Нужно было не меньше часа лежать, растянувшись, массируя живот и расслабляя мышцы, прежде чем боль стихала. Энрике никому не рассказывал об этом физическом проявлении страха. Он не говорил ни одному из друзей, что ему кажется, будто все против него, будто все — писатели, критики, редакторы, владельцы книжных магазинов и читатели — только и ждут его провала, чтобы мир мог снова поверить, что быть писателем — тяжкий труд, что это дается совсем не так легко, как, по их представлениям, давалось Энрике. Как убедить их простить ему эту кажущуюся легкость? Объяснить, что ничего само не приходит, что работа над его автобиографическими и, судя по всему, второсортными книгами потребовала всех его сил и каждой минуты каждого дня? Он боялся, что перед ним вот-вот захлопнут единственную дверь, которую ему удалось приоткрыть, лишат единственного пристанища, где он мог чувствовать себя в безопасности в этом полном опасностей мире.
— Ау? — Маргарет подалась вперед и теперь с веселой улыбкой смотрела на него. — Ты здесь?
Встретившись с ее смеющимися глазами, он вернулся к реальности, вновь стал собой, точнее, тем, о ком она говорила. Улыбнувшись, будто он был хозяином положения, Энрике сказал:
— Теперь ты меня дразнишь.
— Дразню? В смысле?
— Бернард? Гордится мной?
Она пожала плечами — плечи у нее были узкие и изящные.