Он понес кофе к дивану, мысленно пробегаясь по расписанию Маргарет. Завтрашний день принадлежит Грегу, и завтра же Макс должен в последний раз побыть с матерью наедине. Сегодня ночью Грег прилетает из Вашингтона, где работает уже два года после окончания университета. Планировалось, что старший сын проведет с Маргарет весь день. Макс, которому пришлось наблюдать все стадии болезни матери в течение последних трех лет своей школьной жизни, еще должен был решить, когда он хочет в последний раз поговорить с ней и хочет ли вообще. В полдень появился Макс: накануне он в очередной раз пытался забыться сном, чтобы не замечать происходящего, и только что проснулся. Едва увидев вытянувшиеся лица дедушки, бабушки, дядей и их жен, он поспешил уйти, сказав, что у него назначена встреча. Энрике остановил его возле лифта и напомнил, что если он хочет провести какое-то время наедине с матерью, то ему следует поторопиться: завтра она перестанет получать стероиды и после этого будет почти все время спать или впадет в бессознательное состояние.
— Я скажу тебе позже, — пробормотал Макс.
— Неужели ты не хочешь побыть с ней? — проворчал Энрике и пожалел о своих словах еще до того, как увидел сузившиеся красные глаза Макса.
— Не знаю, — сказал он. — Хватит меня об этом спрашивать.
Энрике ничего не оставалось, как сделать вывод: Макс всерьез рассматривает возможность не прощаться с любимой матерью. Это казалось диким. Он был так ей предан. В самые страшные дни болезни, пробравшись между трубками, он устраивался у нее под боком, прижимаясь головой к ее плечу. С тех пор как она совсем ослабела, они поменялись местами: теперь он клал ее голову на свое возмужавшее плечо и гладил по щеке. Энрике полагал, что нежелание Макса прощаться продиктовано гневом и неприятием смерти. Макс впадал в ярость всякий раз, когда проваливалась очередная попытка остановить болезнь, и еще больше сердился, если ему казалось, что единственное, что беспокоит Маргарет, — в какой университет он поступит и какую работу найдет тем летом, когда она умрет.
Энрике как мог старался оградить Макса от последних попыток Маргарет контролировать жизнь младшего сына.
— Я не хочу, чтобы он сидел тут, горевал и тихо напивался, — заявила она. Заметив неодобрительный взгляд Энрике, Маргарет умоляюще прошептала: — Я не могу не пилить его, Пух. Я могу отказаться от чего угодно, но я не могу не волноваться за своих сыновей.