Запрокинутая голова, облако волос, подсвеченных солнцем и оттого похожих на ауру. Темные глаза и бледное горло в шелковой дымке шарфа.
Сегодня на ней льняной сарафан с крупными пуговицами. Мятый, он похож на хламиду. А на волосах косынка, тоже льняная, кумачово-алая, с черными пятнами орнамента.
Другая одежда, другая Варенька. А ты чего хотел, наивный дурачок?
– Привет, – сказала Варенька, помахав рукой. – Я тебе клубничное заказала. С сиропом.
– Я клубничное не люблю.
В прошлый раз выбирали долго, споря, хотя каждый мог заказать по вкусу, но все равно хотелось выбрать одинаковое.
– Знаю. Считай, что это маленькая пакость.
Улыбается. Подбородок ручкой подперла. Взглядом буравит. Тварь. Убийца. А с виду и не скажешь.
– Кстати, где твоя девочка? Я бы и ее угостила. Знаешь, она забавная. Баскетболистка? Вряд ли. Для спортсменки в ней куража не хватает. В тебе, кстати, тоже. Вы друг другу подходите. Странно, да?
– Ты деньги принесла?
Не отступать от цели. Играть. Разговорить. А потом… действительно, а что потом? Семен планировал позвонить Сергею, но тот трубку не взял, а потом вообще выпал из зоны доступа, и это выглядело более чем странно.
– А ты конверт принес? Баш на баш.
Она лениво ковырнула собственную порцию – белая ваниль под пылью шоколадной крошки – и зажмурилась, наслаждаясь вкусом.
И тогда тоже она жмурилась, и потягивалась по-кошачьи, и позже, на квартире, мурлыкала, прижимаясь спиной к нему. Было ли тогда хоть что-то настоящее? А теперь?
– Вот, – Семен достал из-за пазухи конверт. – Держи. Это все, что у меня есть.
Потянула, жадно, хотя пытаясь скрыть жадность за небрежностью движений. Никого не стесняясь, вытряхнула содержимое на колени, перебрала бумажки и, подцепив конверт, подняла.
– Вера-Верочка… уже раскопал? Конечно, раскопал. Знаешь, в чем была ее ошибка? И твоя тоже. В привязанности. Привязываться к кому-то очень и очень опасно… что такое? Не волнуйся, с твоей девицей все в порядке. Пока. А это тебе.
Второй конверт был толще первого. Проступали четкие очертания пачек.
– Видишь, я честно играю. Бери-бери. И убирайся к чертовой бабушке. Второй раз я не промахнусь. Так что… беги, Лола, беги.
– Сама беги.
Она только рассмеялась.
Она сидела за столиком и смотрела вслед, не делая попыток подняться и пойти за Семеном. Но взгляд ее мешал дышать спокойно. И Семен, сам того не желая, ускорил шаг.
Он не бежит. Он отступает. Он лишь хочет убедиться, что с Агнешкой все в порядке. Не следовало ее брать с собой. И нельзя было оставлять там.
И что делать?
Агнешка сидела на лавочке у машины, ела эскимо и болтала о чем-то с седоватым улыбчивым типом в синей рабочей куртке. Рядом с лавочкой дремала на солнце беспородная псинка в красном ошейнике, а на коленях типа лежал свернутый вчетверо поводок. Тоже красненький.
Спокойно. Всего лишь человек. Случайный. С собачкой. Если подозревать всех, то и свихнуться недолго. Но лучше быть свихнувшимся и живым, чем нормальным и мертвым.
Псинка при приближении Семена вскочила и зашлась истошным лаем. Хозяин ее дернулся было, но тут же расплылся в фальшивой улыбочке и сказал:
– Доброго дня.
– И вам. Агнешка, идем.
Она кивнула, вскочила, неловко толкнув сидящего рядом, уронила эскимо, ударилась в извинения и объяснения. Тип замахал руками, возражая, щебеча что-то невнятно. Собака завыла, забившись под лавку.
Безумие.
– Агнешка, уходим. Быстро.
Семен схватил ее за руку, выдергивая из бестолкового разговора, который слишком уж затянулся. Рявкнул:
– Успокойся.
Едва сдержался, чтобы не пнуть визжащую тварь, которая, покинув убежище, теперь болталась под ногами, сердито порыкивая и примеряясь к брюкам.
А тип улыбается. Глаза у него пустые. И передние зубы золотом поблескивают.
Он вернулся глубокой ночью, Марина слышала, как хлопнула дверь, застонали половицы, и по полу метнулся ветер.
Марина съежилась и натянула плед на голову. Так и лежала дальше, прислушиваясь к происходящему в доме, умоляя кого-то безымянного о пощаде и в то же время надеясь, что безумный похититель заглянет.
Ей хотелось поговорить.
И еще убедиться, что он не передумал и не решил вдруг ее убить.
Шаг. Скрип. Вздох, где-то совсем рядом. Собственное дыхание сбивается, и сердце, запнувшись, вдруг несется вскачь. Рука на пледе, горячая даже сквозь ткань. И ткань – единственная защита от него – исчезает.
– Привет.
Он почти растворился в темноте, только белый кругляш монеты поблескивает в пальцах.