Целые дни не прекращается звон топора, стук молотка, свист рубанка, шепот коловорота в его сарайчике. Если же оттуда не доносились эти звуки — значит, Иван взялся за починку сбруи или паял посуду.
Сейчас могут спросить: зачем держать плотника на ферме?
По существу ни Жалсаб, ни Иван не были только плотниками. Они были и столярами, и шорниками, и жестянщиками — универсальными работниками, а их сарайчик превращался в маленький заводик. В год колхоз получал по лимиту два-три новых фургона, несколько молочных фляг, десяток ведер или другой посуды, несколько комплектов сбруи — но это не меняло общего положения, все делалось, шилось, паялось, чинилось своими, колхозными руками. И всю заботу об исправности оборудования молочнотоварной фермы нес сначала Жалсаб, а потом, по наследству, Иван.
Говорили, что Жалсаб работает в полеводческой бригаде, тоже в таком же сарайчике, но это был уже не «заводик», а целый «комбинат» — там трудилось три человека. Говорили еще, что он очень скучает по ферме.
И все-таки многих удивило, когда однажды Жалсаб приехал к нам. Ловко спрыгнул он с седла, на ходу крикнул «Мэндээ!» всем, кого увидел, заскочил в сарайчик. Как всегда, там работал Иван: визжала его пила. Я не посмел зайти к ним, но медленно и тихо прошел мимо сарая: они громко разговаривали, смеялись.
«Конечно, Жалсаб соскучился по Дулме, по ферме, по сарайчику своему. Сам ведь сколотил этот сарай, столько лет столярничал в нем, инструменты знакомые, запах стружек… Ему, конечно, трудно жить далеко от них… Если бы можно было, он бы, наверно, таскал этот сарайчик за собой, чтобы постоянно вдыхать запах ’сосновых стружек…»
Жалсаб вышел из сарая и направился в свое бывшее жилище. Я быстренько к себе домой.
Слышу радостное пищание шабгансы:
— Боже мой! Зятек! Насовсем приехал?
— Где Дулма? — спросил Жалсаб.
— Позвать?
— Не надо, я подожду.
Слышу: кто-то поднимается на наше скрипучее крылечко. Мать, наверно. Я, как горох от стенки, отскочил от перегородки, лежу кверху пузом на кровати, притворяюсь, что сплю. Верно, мама. Ходит по комнате, что-то переставляет, убирает. «Жалсаб, Жалсаб! Вернись к тете Дулме, пожалей меня… Чем кончится его приезд? Может, просто забыл что-нибудь из вещей? А может, успокоился, одумался, вернулся насовсем?» Сердце мое прыгало в груди, стучало так, что, казалось, мать слышит. Но ей некогда было интересоваться мною. В темном углу она долго искала и наконец нашла бутылку. Потом отправилась куда-то, наверно, к соседям взять взаймы два-три пальца керосина (тогда так измеряли у нас на ферме дефицитный керосин).
Я снова поднялся с постели, прильнул к самой большой дырочке в перегородке. Вижу половину лица тети Дулмы, а Жалсаба не вижу — должно быть, сидит в углу у стола. Но голос его хорошо слышу.
— Дулма, приехал я по делу. Надо поговорить.
— О чем говорить-то хочешь?
Жалсаб: Посоветоваться хочу. По привычке. Или напрасно приехал?
Дулма: Почему же? Останемся друзьями. Разве друзья не должны помогать друг другу? Я сама тебе говорила об этом. Или забыл?
Жалсаб: Нет, не забыл и не забуду. Тогда вот что: если ты не будешь против — у нас же законный брак, — то я женюсь. Не сразу, но надумал.
Шабганса: Жениться! Боже мой! (Шабганса с головой спряталась под меховое одеяло. Она всегда пряталась под одеяло с головой, когда сильно обижалась.)
Дулма: Слышала, говорили, что собираешься. Я очень рада. Это ничего, что она хроменькая. Женщина как женщина. На сколько она моложе тебя?
Жалсаб: На двенадцать.
Дулма: Ну что ж. Я понимаю, тебе хочется иметь детей. Мне — тоже. Человек не может без них. Женись, одинокому мужчине труднее, чем одинокой женщине. Торопись, жизнь проходит.
Жалсаб: Спасибо, Дулма.
Помолчали они немного. Потом опять Жалсаб заговорил:
— А ты как? О себе-то думала?
Дулма: Что я? Ты о себе думай.
Жалсаб (дрожащим голосом): Что же делать, Дулма? Что делать? Может, снова попробовать нам жить вместе? А потом, как судьба подскажет. Как думаешь?
В это время приоткрылось одеяло шабгансы, показалось ее морщинистое лицо.
Дулма (очень спокойно): Обо мне не беспокойся. Как решил — так и делай.
Шабганса: Ну и дура! Ну и дура бестолковая! Нашлась царевна, сходиться не хочет. И за что мне мука такая мученическая? (И снова залезла под одеяло, словно поклялась навеки не выходить оттуда.)