Макс сидел у окна, рассеянно ковыряя вилкой запечённую картошку, которая, по его ощущениям, на вкус не отличалась от картона. Он будто ел по инерции, не чувствуя ни голода, ни насыщения. Рядом, как всегда, не умолкал Глеб — громкий, наглый, уверенный, как будто у него в голове встроен микрофон с эффектом «я прав, потому что кричу».
— Я тебе говорю, — протянул Глеб, подаваясь вперёд, — если ты ещё раз выдашь что-то вроде «кофе без сахара», я тебя выдам в литературный кружок. Прямо сейчас. Они там таких по расписанию ищут, чтоб с душой, но без тормозов.
Макс фыркнул и, не глядя, откинулся назад:
— Это было не нарочно. Сам удивился, если честно.
— Удивился, — передразнил Глеб, закатив глаза. — Слушай, ну ты видел её лицо? Ты реально её пробил. Она так зависла, будто ты ей матрицу перезапустил. Просто бам и синтаксис поехал. Это было шикарно.
Макс молчал. Он знал, что Глеб преувеличивает. Или, по крайней мере, хотел так думать. Потому что сам момент, как она смотрела, как молчала, как дрогнули пальцы, он видел. Слишком чётко.
И это его выбивало.
Потому что не должно было быть так. Не должно было быть по-настоящему. Всё должно было остаться игрой. Забавой. Шуткой, над которой можно посмеяться после школы с такой же лёгкостью, с какой он обычно забывал про любое лицо.
— Ну и как тебе твоя героиня романа? — ехидно уточнил Глеб, подцепляя сосиску.
Макс потёр шею и покачал головой.
— Она... другая.
— Ага. Типа «я читаю Платона в оригинале, не подходите с булочками»?
— Типа… когда она смотрит, кажется, что она уже успела про тебя всё понять. Даже если ты слова не сказал.
Глеб от удивления даже приоткрыл рот, потом ухмыльнулся.
— О, господи. Макс. Ты не просто влип. Ты по уши. Ты в процессе развенчания мифа о себе. Пиши завещание, брат. Ты стал уязвим.
Макс усмехнулся, но усмешка получилась беззубой. Он смотрел в тарелку, но видел перед собой её лицо — неяркое, без макияжа, с тенью настороженности в глазах, как будто каждый её шаг по жизни — по льду, который может треснуть. И как же ему хотелось понять, почему.
Он машинально покачал головой, словно отгоняя мысли.
— Это просто... эксперимент, — сказал он наконец, почти шепотом.
— Эксперимент? Ты вообще помнишь, что это был спор? — усмехнулся Глеб. — Ты сам сказал: десять дней. Заставлю влюбиться. Ты же не стал бы этого делать, если бы тебе было всё равно?
Макс встал, собрав поднос.
— Тогда мне было всё равно, — коротко ответил он. — А теперь...
Он замолчал.
— Теперь что? — прищурился Глеб, но Макс только пожал плечами.
— Теперь сам не понимаю, что делаю.
Он пошёл сдавать посуду, медленно, будто каждый шаг тянул за собой сомнение. А в голове, будто заноза, торчала одна единственная строчка:
«Если бы ты позволила, я бы спросил…»
* * *
Шум в столовой стоял привычный — гул голосов, звон вилок, редкие смешки, шелест пакетов. Воздух тёплый, пахнет подгоревшей котлетой и липким компотом, слишком красным, чтобы быть настоящим. Лика сидела у самого дальнего столика, там, где никто не толкается и не проливает сок на чужие тетради. Перед ней — поднос с едой, которую она даже не пыталась есть, и Настя, чья речь текла, как сериал: с поворотами, драмой и обязательным хэппи-эндом.
— …и он падает с крыши, кровь везде, одежда порвана, но он всё равно держит её за руку и шепчет: «Я тебя дождался», — Настя закатила глаза и сжала пластиковую ложку так страстно, что та едва не треснула. — Это же... это же любовь! Ты разве не чувствуешь?
Лика молча кивнула.
Не потому что согласна. Не потому что слушала. Просто, чтобы Настя не замолчала.
На самом деле, всё её внимание снова и снова возвращалось через весь зал, туда, где за столом у окна сидели Макс и его друг. Глеб, кажется. Или нет? Имя вылетело, но раздражение осталось.
Они что-то обсуждали, лениво, громко, небрежно. Макс откинулся на спинку стула, бросил голову назад, смеясь, как будто весь этот день, вся эта школа просто фон для его кино. Он не ел, а ковырялся в тарелке, разговаривал с ленцой, будто скучал даже посреди собственной компании. Его друг размахивал руками, в голосе была бравада. И они оба хохотнули настолько громко, что даже у ближайших столов повернули головы.
У Лики в руке дрогнула вилка.