Лика стояла под его курткой, плечи сжались не от холода — от той растерянности, которую она не позволяла себе показывать. Казалось, дождь теперь не снаружи, а внутри: где-то под кожей что-то гудело, вибрировало, сбивало дыхание. Её ладони были влажными, не только от воды, но и от того, как близко он стоял. От того, как по-настоящему он рядом.
Она почувствовала, как он чуть подвигался, будто хотел сказать что-то, но тоже передумал. Тишина между ними натянулась, будто их объединяла не куртка, а напряжение, в которое можно было уронить слово и оно бы раздалось как выстрел.
— Ты ведь тоже промокнешь, — наконец вырвалось у неё. Голос прозвучал глухо, тише, чем она собиралась, и с ноткой, которую она не успела спрятать — заботы.
Он чуть склонил голову, посмотрел на неё с лёгкой, кривой усмешкой — не наглой, не победной, а растерянно-удивлённой, как будто не ожидал, что именно это она скажет. Не «отойди», не «не лезь», а вдруг — вот так: просто, искренне, и почему-то тронуло.
— И что теперь? — пожал он плечами, не отводя взгляда. — Промокну. Переживу. У меня, вообще-то, высокий болевой порог и катастрофически дурной вкус к погоде.
Лика закатила глаза, но тяжело выдохнула — не потому что злилась, а потому что внутри стало... тесно. От эмоций, от молчания, от близости, от себя.
— Дай сюда, — пробормотала она и, не дожидаясь разрешения, аккуратно сдвинула его руку, чтобы взять край куртки. — Если уж ты изображаешь джентльмена, делай это правильно. Теперь это зонт. Для двоих.
Он вскинул брови, а потом хмыкнул, приподнимая свободный край над их головами.
— Ты сейчас описала идеальную сцену из дорамы. Только не хватает медленной музыки и сердечек на заднем плане.
— Если не заткнёшься, — процедила она, не глядя, — я использую куртку как парус и улечу, оставив тебя тонуть в собственной банальности.
Он засмеялся негромко, но искренне — тот самый смех, после которого у неё внутри почему-то становилось теплее, чем позволительно. И теперь они стояли почти вплотную, плечо к плечу, двигаясь в сторону остановки, будто это и правда был план, принятый без слов.
Куртка не защищала полностью — на плечи всё ещё падали капли, вода стекала по волосам, по шее, но под этой импровизированной крышей почему-то стало уютнее, чем в любом укрытии. Дождь, казалось, больше не пытался сломать — он просто был, как музыка на фоне, не мешающая, а подчёркивающая.
Лика не говорила. Не потому что ей нечего было сказать, а потому что любое слово сейчас казалось опасным — оно могло сорваться, дрогнуть, выдать слишком многое. Она смотрела вперёд, делая вид, что её нисколько не волнует, как близко идёт он, как почти касаются руки, как дыхание сбивается не от ветра.
Макс, в свою очередь, не давил. Только изредка скользил по ней взглядом — не вызывающе, а будто проверяя: она всё ещё рядом? Не ушла? Не сбежала?
— Мы, получается, теперь под одной крышей, — пробормотал он, чуть склонив голову.
— Только до остановки, — ответила она быстро. Слишком быстро.
Он усмехнулся. Мягко. Без зубов. Без вызова.
— Даже под дождём ты ставишь дедлайны. Это… чертовски очаровательно, если честно.
Она молчала. Но шагнула чуть вперёд. Немного быстрее. И всё же осталась под курткой.
Не на сантиметр не вышла.
И он заметил.
Под его курткой стало по-настоящему тихо — не потому что дождь утих, а будто он просто отступил куда-то за грань этого крошечного пространства, где были только двое, их дыхание, напряжённые паузы и ощущение чего-то невидимого, но очень настоящего.
Они дошли до остановки, но не подошли к самому навесу. Ни он, ни она не торопились туда, где сухо. Здесь, под дрожащим от воды полотном куртки, почему-то было теплее. Теплее — не телу, а чему-то внутри, чему обычно не давали шанса говорить.
Макс хмыкнул, словно вспомнил что-то, и пробормотал, глядя вперёд:
— Мой зонт умер, как герой. Закрыл меня в последний раз и больше не вернулся.
Он повернул голову и чуть криво, почти смущённо, усмехнулся. Не игриво, а так, будто не был уверен, стоит ли говорить ерунду, если внутри всё слишком серьёзно.
Лика не хотела, правда не хотела, но рассмеялась. Низко, срываясь, с хрипотцой. Настояще. Смех сорвался, прежде чем она успела поставить на него фильтр. И в этот момент воздух вокруг стал легче. Или просто она.
Он задержал взгляд. Не на мгновение, на слишком долгую, слишком откровенную секунду, чтобы это можно было списать на случайность. И когда она заметила — уже было поздно.
Он сделал едва заметный шаг вперёд. Движение почти неуловимое, но мир вокруг вдруг замедлился. Их лица оказались на той самой опасной грани, за которой не дружба, не насмешка, а что-то, от чего щемит под рёбрами.