Если бы ты позволила, я бы спросил, что ты боишься чувствовать. Но ты не позволишь. Пока нет.
Без подписи. Без имени. Но ей и не нужно было.
Пальцы задрожали. Лёгкая дрожь, как от ветра, который пробирается внутрь, даже если окно закрыто. Она не знала, почему именно эта записка вызвала в ней такую бурю. Может, потому что в ней не было игры. Только вопрос. И понимание.
Она долго смотрела на строки. Губы приоткрылись, как будто хотела сказать что-то в ответ, но не было слов. Только ком в горле. И тепло растекающееся, пугающее, живое.
Спрятала листок в любимую книгу. Не выбросила. Не смяла. Просто вложила, как что-то ценное. Как что-то, что ещё вернётся.
А потом, лёжа под одеялом, в темноте, при свете ночника, она не пыталась заснуть. Просто лежала и смотрела в потолок, слушая, как гулко стучит сердце.
И думала. Думала слишком много.
Почему он? Почему он не исчезает из головы, как все остальные? Почему не отпускает, как должен был? Почему кажется, что именно он и есть тот, кто может дотянуться до самого уязвимого?
— Не из тех, кто целует просто так… — повторила она в темноту, одними губами.
Но теперь это звучало не как щит. А как просьба поверить, что она ещё может выбирать, кому доверить себя по-настоящему.
Жарко от ревности
— Макс! — голос Глеба прорезал шум коридора, как сирена — пронзительно, целенаправленно, и откуда-то сбоку, будто он затаился там заранее, высматривая жертву. — Ты сегодня свободен после уроков? Скажи, что да. Просто скажи "да", и сделаешь меня самым счастливым человеком на земле.
Макс прищурился, скользнув по нему подозрительным взглядом.
— Это смотря зачем. Или... кому.
— Не "зачем", а "куда", — Глеб хищно улыбнулся, и в его голосе уже слышалось это предательское предвкушение, означавшее лишь одно: сейчас он будет втюхивать очередную свою актёрскую аферу. — Репетиция. Сегодня прогон сцены. Почти финал. Нам срочно нужен живой зритель. Реальный, дышащий, чувствующий. То есть ты.
Макс скрестил руки на груди, будто ставя барьер.
— Актёрская секта решила пополнить ряды новобранцем?
— Не-е-ет, — протянул Глеб, делая вид, что ужасно оскорблён, хотя его глаза откровенно светились азартом. — Никто не будет заставлять тебя играть. Просто… пойми, нам нужно понять, работает ли сцена. Реально ли "цепляет". А ты идеальный индикатор. Без фильтров. Без вежливых фальшивых улыбок. Если скучно на лице написано. Если интересно глаза горят.
Макс усмехнулся, чуть склонив голову.
— То есть я ходячий детектор качества?
— Нет! — вознёс руки к небу Глеб. — Ты лакмусовая бумажка искусства! Абсолютный эталон неподдельной реакции. Ну пожалуйста, приходи. Просто посиди. Посмотри. Может, даже... зацепит.
Макс вздохнул, как человек, сдавшийся под натиском обстоятельств.
— Ты же не оставишь меня в покое, пока я не соглашусь?
— Не-а, — невозмутимо ответил Глеб, довольный собой до неприличия. — До тридцати точно буду преследовать, а там посмотрим.
Макс покачал головой, но губы дрогнули в едва заметной полуулыбке.
— После шестого?
— После шестого, — моментально кивнул Глеб, будто боялся, что тот передумает. — Жду у зала. И не смей сбежать, у меня есть карта твоего двора.
Макс подошёл к школьному крыльцу, и привычное здание в полумраке выглядело почти незнакомым. Окна мягко светились изнутри, будто хранили чью-то тайну, а из приоткрытых дверей вырывались обрывки реплик и смех — резкие, живые, неестественные для этих стен, ставших за день молчаливыми.
Возле входа, переминаясь с ноги на ногу, в нетерпеливом возбуждении уже маячил Глеб.
— Я был почти уверен, что ты сбежишь, — выдохнул он с облегчением, хлопнув Макса по плечу. — Но ты герой. Почти как наш Гамлет. Только без кинжалов и черепов. Хотя… кто знает.
— Если ты сейчас заговоришь стихами, я всё-таки сбегу, — буркнул Макс, но на губах уже мелькнула полуулыбка.
Они вошли. Коридоры, обычно шумные и залитые дневным светом, теперь казались тоннелями в другой мир — пустыми, гулкими, будто замершими в ожидании чуда. Эхо шагов стелилось по полу, и каждый их звук звучал торжественно, как удар в сценический барабан. Где-то впереди хлопнула дверь, и послышался голос — подчёркнуто выразительный, почти надрывный:
— «Ты не поймёшь меня, пока не узнаешь, что значит потерять…»
— Это наша сцена, — сказал Глеб уже тише, словно опасаясь спугнуть заклинание. — Сейчас всё поймёшь.
Они подошли к актовому залу. Внутри царил полумрак, зрительская часть тонула в темноте, и только сцена была залита резким светом софитов, от которого всё вокруг теряло контуры.