Макс замер на пороге. Время сжалось, дыхание перехватило.
На сцене стояла она.
Лика. Одинокая фигура в центре света. Молчаливая, почти нереальная. Свет ложился на неё так, как ложится только в кино, будто ласкал её лицо, запоминая каждую линию, каждое движение ресниц. Она держала в руках тонкую тетрадку, но не читала — говорила. Словно выдыхала то, что носила в себе слишком долго. В голосе звучала зрелая печаль, сдержанная и оттого только сильнее. Это не был школьный спектакль. Это было признание. Исповедь. И одновременно вызов.
Макс застыл. Всё внутри него сжалось от неясного, тянущего чувства, будто он увидел то, что видеть не должен был. Слишком откровенное. Слишком настоящее.
— Она… — выдохнул он, но слова не дошли до конца.
Глеб чуть наклонился, прошептал:
— Она сама это написала. Этот монолог.
Макс продолжал смотреть. Не мигая, не дыша. Зал исчез, стены растаяли, и даже Глеб рядом стал чем-то второстепенным. Остались только она, её голос и слепящий свет, превращавший всё происходящее в магию.
— Теперь понятно, зачем ты меня притащил, — пробормотал он, чувствуя, как внутри всё дрожит. — И это явно не про театр.
Глеб тихо усмехнулся:
— А ты думал, я тебя просто так терплю?
Репетиция наконец закончилась. Занавес скрипнул, лениво сползая вниз, точно и сам устал от прожитого на сцене вечера. В зале воцарилась мягкая, тягучая полутьма, как будто театр затаил дыхание, обнимая остатки спектакля. Свет от редких софитов дрожал, потрескивая, словно угасающие искры в камине. На сцене суетились ребята: кто-то в спешке уносил реквизит, кто-то надрывался смехом, кто-то шарил под стулом, отчаянно ища потерянный телефон.
Макс стоял чуть в стороне, глядя на всё это сквозь густой клубящийся сумрак, как наблюдатель, чужой в собственном пространстве. Его взгляд невольно задержался на Лике. Она стояла у самого края сцены, сосредоточенно и немного порывисто что-то обсуждая с преподавателем. Ни разу не взглянула в его сторону. Как будто он был пустым местом. Как будто они за весь этот вечер не обменялись ни единого взгляда, ни одного случайного прикосновения.
— Привет, — раздался рядом голос. Мягкий, немного хрипловатый, с теплотой, как от глотка какао в промозглый вечер.
Макс обернулся. Перед ним стояла девушка — русые волнистые волосы спадали на плечи, белая рубашка аккуратно заправлена в джинсы, на губах полуулыбка, взгляд насмешливо-игривый. Он её знал: второстепенная роль, почти не реплик, но на сцене она держалась так, будто это её бенефис.
— Ты тот самый Макс, да? — спросила она, прикусив губу и чуть наклонив голову вбок.
— Ну, если здесь таких не по двое, — усмехнулся он, стараясь сохранить легкость, хотя внутри уже начинала нарастать неловкость.
— Тебе понравилось? Постановка. Или, может, кто-то в постановке? — Она сделала шаг ближе, вторгаясь в его личное пространство с осторожной дерзостью. В голосе слышалась игра, но глаза внимательно ловили его реакцию.
Макс почувствовал, как зал будто дернулся, как ток пробежал по воздуху. В другой вечер, в другой жизни, он, может быть, и ответил бы в том же тоне. Но сейчас всё его внимание было зациклено на одном — видела ли это Лика? Слышала ли её голос, смеялась ли про себя, делая вид, что ей всё равно?
Он не стал оборачиваться. Не хотел увидеть, как она уходит, или, что хуже, стоит и ничего не говорит.
— Неплохо, — ответил он, наклоняясь чуть ближе, но не пересекая границы. — Особенно финал. Было ощущение, будто на сцене кто-то по-настоящему дышал.
— А кто дышал громче всех? — Она выгнула бровь, улыбаясь с нажимом, будто подбрасывая наживку.
Он усмехнулся, но взгляд невольно метнулся в пустоту.
— Знаешь, трудно сказать. Думаю, надо прийти ещё раз. Иногда с первого раза не всё видно.
Она хихикнула — звонко, по-девчачьи, легко. Пальцы её скользнули по его плечу, как перо, чуть дольше, чем нужно. Потом она развернулась и ушла, оставив после себя сладковато-пряный след духов и лёгкое ощущение непрошеного флирта.
Макс выдохнул, как будто сдерживал дыхание всё это время. И только тогда решился обернуться. Лики уже не было.
И в этой пустоте что-то болезненно осело внутри, как будто вместе с ней исчез и воздух.
* * *
Репетиция тянулась уже второй час, и воздух в актовом зале с каждой минутой становился тяжелее — пахло пылью, прогретым софитами бархатом кулис и чужим волнением, давно впитавшимся в старые деревянные подмостки. Я стояла под ярким, ослепляющим светом прожектора, держала в руках затёртанный текст и произносила финальную фразу, ту самую, что должна звучать как вызов судьбе, как крик внутренней свободы. Голос не дрожал — он звучал чётко, почти отрешённо, как и полагалось героине, которая в третьем акте теряет всё, кроме собственного достоинства. Но внутри, в груди, в животе, в горле, что-то дрожало, будто я держалась за роль не из амбиций, а чтобы не распасться.