Когда дверь в зал бесшумно открылась и я краем глаза уловила знакомую фигуру Глеба, сначала даже не удивилась. Он часто захаживал — поболтать, пофлиртовать с девчонками, бросить пару комментариев по поводу постановки. Но сегодня он пришёл не один. За его плечом, чуть сутулившись, шёл Макс. Его движения были неторопливы, будто он вошёл сюда не по своей воле, а просто чтобы "отбыть", но в глазах, в этих слишком тёмных, слишком внимательных глазах, сверкнуло что-то живое, как вспышка фотоаппарата в темноте.
Я машинально отвела взгляд, но уже было поздно. Сердце на мгновение сбилось с ритма. Слово, которое я произносила, оборвалось на полпути, не совсем вслух, но достаточно, чтобы почувствовать, как на секунду воцарилась пустота. Я заставила себя продолжить, словно ничего не случилось. Но в каждом звуке с этого момента жила борьба, между желанием казаться сильной и внутренним оцепенением.
Макс смотрел на сцену. Его взгляд скользнул по мне, и мне показалось, всего на долю секунды, он узнал. Не просто узнал, а по-настоящему увидел. И будто чуть растерялся. Я не знала, что значил этот короткий, почти случайный момент. Но он остался во мне, как отпечаток.
До самого конца репетиции я не позволила себе взглянуть в его сторону. Ни разу. Даже когда кожей чувствовала, что он всё ещё здесь. Даже когда внутри всё кричало: посмотри, увидь, что я не просто девочка с параллели, не просто Лика, которую легко игнорировать.
Когда занавес медленно, с лёгким скрипом, опустился, в зале не прозвучало ни аплодисментов, ни одобрения, всего лишь техническая репетиция. Кто-то захихикал, уронил декорацию, кто-то уже собирал костюмы, кто-то спорил с режиссёром. Я сошла со сцены, чувствуя, как под одеждой липнет к телу пот, как дрожат пальцы, и сделала вид, что спешу за кулисы, будто у меня есть дела поважнее, чем искать чей-то взгляд. Но я искала. Почти отчаянно. И, конечно, нашла.
Он стоял возле колонны. Рядом — девушка: высокая, стройная, в короткой юбке и с той самой хищной полуулыбкой, от которой, наверное, не один мальчишка терял равновесие. Она что-то говорила Максу, наклонялась ближе, касалась локтем его руки — легко, играючи, как будто проверяя реакцию. Макс слушал. Улыбнулся ей в ответ. Не так, как мне, конечно… Или я просто хотела в это верить.
Где-то внизу, под рёбрами, внезапно вспыхнул жар. Не гнев, скорее, что-то щемящее, колкое, слишком знакомое. Зависть? Ревность? Или то, что я сама себе боялась признать? Я стояла, не в силах отвести взгляда, и чувствовала, как к щекам приливает кровь, как под кожей разрастается тревожное, неуютное ощущение, будто я попала в сцену, к которой не писала текст.
Мне хотелось отвернуться. Пройти мимо, сделать вид, что я выше этого. Что мне всё равно. Но я стояла и смотрела.
Злость вспыхнула мгновенно, как будто кто-то сорвал стоп-кран внутри неё. Резко. Ярко. С шумом. На себя за эту слабость, за дрожь в груди, за то, что снова позволила себе надеяться, ждать, верить. На эту нелепую сцену, где всё пошло наперекосяк. На Макса с его спокойным, почти равнодушным выражением лица, с этой знакомой полуулыбкой, которая раньше согревала, а теперь только обжигала.
Он стоял с другой. Говорил с ней, наклоняясь ближе, чем нужно. Смеялся. И будто не замечал, как Лика наблюдает. Как внутри неё что-то медленно ломается, хрустит, как лёд под ботинком в марте.
Это же не должно быть важно. Она ведь взрослая, она же умная, сильная. Уже не девочка, чтобы терять голову от одного взгляда. Она сто раз себе это твердит, как молитву, как защитный барьер, как заклинание от наивности: «Он просто одноклассник.Просто прохожий в её жизни, не более».
Тогда почему так больно? Почему внутри будто прижгли каленым железом? Почему грудь сжимает, как перед падением с высоты? Почему хочется зажмуриться и исчезнуть, а потом подойти и, чёрт побери, сказать вслух: «Ты не имеешь права быть с ней. Смотри на меня. На меня, чёрт тебя побери…» — и тут же мысленно врезать себе за эту глупость.
* * *
Они шли по тротуару медленно, почти нарочито, будто кто-то, или обе, тайно надеялись, что дорога домой никогда не закончится. Лика молчала. Настя тоже. Ветер носился по асфальту, поднимая в воздух сухие, ломкие листья, и в этом сквозило что-то обидно тоскливое, знакомое и болезненно-зазубренное, как внутри Лики.