— Ты сегодня хорошо сыграла, — первой нарушила молчание Настя. Её голос прозвучал спокойно, даже бережно. — Репетировала как на краю… особенно монолог перед занавесом.
Лика хмыкнула, и в этом звуке было больше усталости, чем иронии.
— Потому что я репетировала с настоящей болью в груди.
Настя взглянула на неё сбоку, прищурилась, но ничего не сказала сразу. Потом мягко спросила:
— Это из-за Макса?
— Нет, — вырвалось у Лики слишком резко. — То есть… да. То есть… я не знаю.
Она остановилась, шагнула в сторону от тротуара, прижала ладони к лицу. Глаза предательски защипало, как будто слёзы, даже не показавшись, уже обвинили её в слабости.
— Это глупо, да? — пробормотала она сквозь пальцы. — Он просто пришёл. Просто сел. Смотрел. А потом... эта кукла с кудряшками в розовой кофте начинает на него вешаться, а он… он улыбается ей. Отвечает. Как будто всё в порядке. Как будто ему всё равно. Как будто я вообще…
Она осеклась, не закончив. Как будто сказать вслух было уже слишком.
— А тебе хотелось, чтобы он смотрел только на тебя, да? — спокойно, но почти ласково уточнила Настя.
Лика вскинула голову. Глаза были влажные, но сухие слёзы делали взгляд только злее.
— Нет! Ну… может быть. Чёрт. — Она выдохнула сгоряча, и дыхание сорвалось на сбой. — Я злилась даже не на неё. На себя. Я ведь не должна так реагировать! Мне должно быть всё равно. Мы не друзья. Мы… вообще никто. Просто одноклассники. Просто чужие.
Настя медленно покачала головой:
— Можешь сколько угодно это повторять. Но если внутри колет значит, не всё равно.
Лика всмотрелась в небо, будто там, среди облаков, должно было быть какое-то объяснение.
— Не всё… — проговорила она глухо. — Просто не могу понять, почему он такой… непрошибаемый. Как будто у него на лице броня, а у меня сплошная открытая рана.
Настя чуть улыбнулась, и её голос стал ещё тише, почти на грани шепота:
— Может, броня у него потому, что у него тоже рана? Просто он не показывает. Ты же знаешь, Макс не из тех, кто раскрывается сразу.
— Зато из тех, кто легко улыбается тем, кто ему не важен, — прошипела Лика с горечью. — А я… я стояла в зале, пыталась говорить с душой, со всей этой дурацкой искренностью, а он… просто сидел. И я чувствовала себя глупо. Как будто всё, что я говорю на сцене мимо. Не для него. Никогда не было для него.
Они снова пошли вперёд. Настя не торопила. Лика не плакала. Просто смотрела прямо, стиснув зубы, будто удерживая внутри не только слёзы, но и остатки уязвлённого достоинства. Настя знала: сейчас Лика проживает то, что позже назовёт важным. Может, даже первым настоящим горем.
Дождь давно закончился, но воздух по-прежнему оставался тяжелым, словно на грани новой грозы. Небо висело низко, серое, как мокрый асфальт, и будто давило на плечи. Они шли по опустевшей улице, и каждый шаг Лики по лужам отзывался в тишине глухим всплеском — монотонным, упрямым, будто набатом. Настя молчала, но её взгляды были слишком внимательными, как будто подслушивала мысли Лики и ждала, когда они вырвутся наружу.
Лика шла, ссутулившись, словно несла на себе что-то большее, чем вес рюкзака. Пальцы мёртвой хваткой вцепились в ремешок, и казалось, только это удерживало её на ногах. Воздух вокруг сжимался кольцом.
— Он был там, — вырвалось у неё неожиданно даже для самой себя. Голос прозвучал чужим, сухим, хриплым, как будто царапнул изнутри. — На репетиции. Глеб его притащил. И знаешь… он смотрел. Смотрел на меня. А потом она подошла. Просто подошла и всё. И он… — Лика зажмурилась, будто от боли, которая вернулась с удвоенной силой. — Он улыбался. Ей. Смеялся. Даже глаз не отвёл, Настя. Даже не вздрогнул.
Настя не ответила сразу. Она только медленно вдохнула, и этот вдох будто вобрал в себя всю сдавленную боль Лики, всю тяжесть того момента, когда что-то внутри надломилось.
— Ты уверена, что тебе не всё равно? — спросила она тихо, так, словно боялась ранить ещё сильнее.
Лика резко остановилась. Посмотрела на подругу, и в её взгляде было столько всего — обида, злость, смущение, отчаяние, тонкая трещина по самолюбию и что-то почти детское, беззащитное.
— Я не знаю, — прошептала она. — Наверное… мне должно быть всё равно. Я же сама сказала — никаких чувств, никаких глупостей. Я же обещала себе, Настя. Но сейчас… внутри будто пусто. Как будто кто-то резко выдернул сердце и оставил дыру. Мне плохо. И я не понимаю, почему. Разве не должна?
— Ты не обязана быть сильной всё время, — так же тихо ответила Настя и обняла её за плечи. — Ты просто человек. Ты живая.
Они снова пошли вперёд, никуда не торопясь. Улица тянулась бесконечной полосой, но шаги больше не были такими одинокими. Рядом шла Настя, не с советами, не с банальностями, а с тёплым молчанием, в котором Лика вдруг почувствовала: её боль не чужая. Её тишина услышана.