— Мы переехали... — начал он, запнувшись. — Сначала просто временно. Или, как говорил отец, "на период ремонта". Только ремонт этот затянулся на два года. А потом он уехал. Насовсем. Даже не попрощался.
Лика обернулась. Его голос звучал ровно, почти механически, но глаза были другие, будто за стеклом, в котором медленно собирается трещина.
— Ты про отца? — тихо уточнила она.
Он кивнул, отвернувшись, как будто боялся, что я увижу слишком многое.
— Он нашёл себе кого-то. Молодую. Я тогда ещё думал, что всё это ошибка, что он вот-вот вернётся, принесёт пиццу и скажет, что пошутил. Но он не шутил. Просто... исчез. Маме сказал, что «устал быть нужным». А мне ничего. Ни письма, ни звонка. Будто вычеркнул меня из своей жизни, как неправильную строчку.
Я не знала, что сказать. Внутри всё сжалось, то ли от его слов, то ли от того, с каким усилием он пытался не сорваться.
— И ты его с тех пор не видел? — спросила Лика.
— Видел, — усмехнулся он криво, будто порезался на собственных воспоминаниях. — Один раз. В торговом центре. Он шёл с девочкой — своей новой дочкой, наверно. У неё были кудри и в руках мороженое. Я подумал, что он точно так же держал меня за руку лет в шесть. А потом он посмотрел на меня и... прошёл мимо. Как будто я просто кто-то из толпы. Как будто забыл.
Последнее слово он выдохнул. Шёпотом. Оно словно ударило в грудь.
Я подошла ближе. Не для того, чтобы утешать — я не знала как. Просто, чтобы быть рядом, если он вдруг рухнет.
— Прости, — сказала Лика, почти не слыша себя.
Он вскинул глаза. В них была злость. Обида. И что-то совсем другое. Слишком личное. Слишком настоящее.
— Не извиняйся, Лика. Ты не он.
Лика медленно протянула руку, словно боялась разрушить хрупкое равновесие между ними, и аккуратно коснулась его пальцев. Мягкое, почти невесомое прикосновение. Она не знала, зачем делает это, просто в груди стало тесно, будто там копились слова, которые не могли выбраться наружу.
Макс не отдёрнулся. Он только чуть опустил глаза, будто удивился, что кто-то решился подойти ближе. Плечи его больше не были такими зажатыми, как минуту назад, и в лице появилась уязвимая, едва заметная мягкость.
— Ты теплее, чем кажешься, — прошептала Лика, не отводя взгляда.
Он усмехнулся, но грустно, почти горько.
— Просто давно никто не пытался это узнать, — ответил он, хрипло, с тихой благодарностью.
На какое-то мгновение всё вокруг будто замерло: пустой класс, тихое постукивание капель за окном, слабый свет, пробивающийся сквозь жалюзи. Было странное, пугающее ощущение близости, не той, что возникает от случайного взгляда или смеха, а глубокой, почти болезненной, когда двое внезапно видят друг друга по-настоящему.
Лика медленно убрала руку, будто это короткое прикосновение раскрыло в ней что-то слишком настоящее, ранимое, то, что обычно прячется за иронией и резкостью. Она опустила взгляд, уставившись на свои ладони, и почти незаметно сжала пальцы в кулак. Несколько долгих секунд молчала, словно внутри шёл спор — стоит ли говорить, или снова отшутиться, спастись сарказмом.
— У меня только мама, — выдохнула наконец, не поднимая глаз. — Папа ушёл, когда я была совсем маленькой. Я даже не помню, как он выглядел. Мама говорит, что он был... свободолюбивым. Вечно в разъездах, в мечтах, в каких-то бесконечных "поисках себя". А потом просто исчез.
Она прикусила губу, будто хотела остановить что-то ненужное, но не смогла.
— Мама… она хорошая. Правда. Но… всё тянет на себе. Работа, дом, я. Старается быть сильной за двоих. Иногда мне кажется, что я у неё как ещё одна задача в списке. Любимая, но всё равно задача. И вот я тоже привыкла быть "удобной". Не плакать. Не просить. Не мешать.
Макс молчал, не перебивая, только смотрел, и в этом взгляде не было ни тени жалости. Он слушал по-настоящему, как будто её голос важен.
— Иногда, — продолжила Лика, чуть хрипло, — мне кажется, если я сломаюсь, она просто не выдержит. Поэтому я не могу. Я не имею права.
Она замолчала, и в классе снова повисла тишина — плотная, почти осязаемая.
— Ты не одна, Лика, — сказал Макс негромко. — Просто… ты давно в это не верила.
Она чуть повернула к нему голову, и в уголках её губ дрогнула почти-улыбка. Уставшая. Настоящая.
— Возможно, — ответила она. — Но сейчас… кажется, я начинаю.
Они вышли из школы, когда небо уже подёрнулось густыми синими тенями, а фонари отбрасывали на асфальт длинные световые лужи, будто разлитый янтарь. Было тихо, как бывает только вечером, когда город наконец сбавляет обороты и перестаёт шуметь.
Макс молча поднял капюшон и шагнул рядом, не спрашивая, не предлагая — просто пошёл в ту же сторону. Лика бросила на него взгляд, короткий, почти удивлённый, но не сказала ничего. Не остановилась. Не отвернулась.