— Тогда просто... побудь, — ответила я.
И мы снова пошли. Молча. Рукой в руке. Через парк, где было темно, но спокойно. Где не было никого — кроме нас, и тишины, и фонарей, что горели будто только для нас.
Мы присели на лавочку, и сразу стало чуточку прохладнее — скамья была каменная, холод пробирался сквозь ткань пальто. Но Макс всё так же держал мою руку, и это почему-то согревало больше, чем термокружка с шоколадом.
Вокруг нас царила тишина. Парк словно выдохнул. Музыка с фестиваля доносилась еле слышным фоном, превращаясь в мягкое эхо, растворённое в ветвях. Над головой — небо, размытое городским светом, и только самые упрямые звёзды пробивались сквозь дымку.
Я смотрела вперёд, но чувствовала — он смотрит на меня. Слишком долго, чтобы это было просто взгляд в мою сторону.
— Ты чего? — спросила я, не поворачивая головы.
— Просто думаю.
— О чём?
Он помолчал, потом ответил почти шёпотом:
— О том, как это странно — бояться быть рядом с тем, кто тебе нравится.
Я повернулась. Он сидел, уставившись в тёмную аллею, словно искал там нужные слова.
— Странно? — переспросила я.
— Ну да. Тебе хочется быть ближе, но чем ближе ты подходишь — тем страшнее. Вдруг всё испортишь. Скажешь не то. Или посмотришь не так. Или… просто окажешься не тем, кого ждали.
Моё сердце слегка сжалось. Потому что я знала это чувство. До самых кончиков пальцев.
— Знаешь, — тихо начала я, — я тоже боюсь.
Он повернулся ко мне, и я встретила его взгляд. Такой открытый. Такой трепетный.
— Боюсь, что если вдруг ты увидишь меня по-настоящему — не ту, которая в классе, или на контрольной, а меня… ну, такую, какая я есть внутри… — я нервно сжала пальцы, — …то, может, передумаешь. Или разочаруешься.
Макс чуть наклонился вперёд. Его глаза были теплее, чем ночь. Теплее, чем плед, в который хотелось завернуться.
— Я уже вижу, — сказал он. — И знаешь, что странно?
— Что?
— Чем больше вижу, тем сильнее хочу быть рядом. Даже если это неидеально. Даже если глупо, неловко, и с халатом с единорогами.
Я рассмеялась — негромко, чуть смущённо. Внутри всё дрожало — не от холода. От него. От нас. От этой близости, в которой не нужно было быть идеальной, чтобы быть настоящей.
Он слегка наклонился. Совсем чуть-чуть. Не касаясь, не настаивая. Просто… ближе. И в этой паузе между нами было что-то большее, чем слова.
— Можно я… просто останусь рядом? — спросил он.
Я кивнула. И, не отпуская его руки, прижалась плечом к его плечу. И впервые за долгое время не хотелось убегать. Не хотелось прятаться. Хотелось просто быть.
Мы сидели молча, слушая, как где-то в глубине парка лениво потрескивают фонарики, умирая золотыми искрами. Ветер то и дело дразнил, задувая за воротник, и я уже думала предложить идти обратно, когда Макс вдруг сказал:
— У меня есть младшая сестра. Лиз.
Я повернулась к нему, удивлённая мягкостью в его голосе. Он почти никогда не говорил о семье — а если и упоминал, то всегда вскользь, с той отстранённой лёгкостью, которой прикрываются от боли.
— Серьёзно? — спросила я. — А почему ты раньше не рассказывал?
Он чуть улыбнулся, но в этой улыбке было больше усталости, чем радости.
— Она… особенная. Немного не такая, как все. У неё аутизм. Не тяжёлая форма, но… — он запнулся, подбирая слова. — Иногда с ней бывает непросто. Особенно в детстве.
Я почувствовала, как пальцы Макса чуть сильнее сжали мои — не от боли, а как будто он искал в этом прикосновении точку опоры.
— Родители много работали. Часто. Почти всегда. А я... я был рядом. Сидел с ней, водил к логопеду, учил её завязывать шнурки и держать ложку правильно. Мы с ней, знаешь, как два астероида — немного странные, немного не туда летящие, но как-то умудрялись не врезаться.
Он усмехнулся, но глаза оставались серьёзными.
— Иногда мне казалось, что я рос не братом, а вторым взрослым. Не всегда успевал делать домашку, не ходил гулять с друзьями… Мне говорили, что я «примерный сын». А я просто… хотел, чтобы Лизу никто не обижал. Чтобы она не чувствовала себя лишней.
Я сглотнула, не зная, что сказать. То, как он рассказывал — спокойно, ровно, без жалости к себе — разрывала что-то в груди. Всё, что я знала о Максе, всё, что казалось мне таким простым — вдруг оказалось глубже, теплее, и… трогательнее.
— Это… — прошептала я, — это очень по-настоящему. И очень смело.
Он посмотрел на меня, с лёгким недоумением.