Считай до десяти

— Смело?

— Да. Не отмахнуться. Не сбежать. Быть рядом. Это не про оценки или победы в баскетболе. Это — настоящее.

Он усмехнулся, потёр нос и отвёл взгляд.

— Ты говоришь так, будто я герой.

— Может, ты и есть.

На этом моменте он замер. Медленно повернулся ко мне. В его взгляде что-то дрогнуло, потеплело — как будто внутри него вдруг кто-то выключил тревогу.

— Знаешь, Лика, — сказал он после паузы, — с тобой… не страшно быть собой.

Я не ответила. Только сжала его руку в ответ, надеясь, что он почувствует: мне — тоже.

Свет фонаря отбрасывал мягкое, янтарное сияние на его лицо, делая черты особенно чёткими — скулы, чуть нахмуренные брови, тень на щеке. Макс стоял рядом, не двигаясь, но в каждом его взгляде было движение — тихое, не спешное, будто он боялся спугнуть миг, который был слишком хрупким, чтобы говорить о нём вслух.

Я чувствовала, как сердце колотится где-то в горле, и была почти уверена, что он слышит каждый удар.

— Если я тебя поцелую, — сказал он чуть ниже голосом, чем обычно, и его взгляд остановился на моих губах, — ты снова убежишь?

Я не знала, почему дрожат пальцы. От холода или от чего-то, что внутри поднималось как прилив — пугающее и прекрасное одновременно. Но я не отвела взгляда. Не спряталась. Я только прошептала — одними губами, почти не дыша:

— Проверь.

Он двинулся медленно, так, будто приближается не ко мне — а к чему-то запретному, эфемерному, тонкому, как мыльный пузырь, который может лопнуть от слишком резкого дыхания. Я видела его глаза совсем близко — в них не было ни тени насмешки, ни нетерпения. Только тихое ожидание. И нежность.

Я наклонилась навстречу. На какое-то мгновение — на полвздоха — наши лица сблизились так, что его дыхание коснулось моего. Но…

Я отступила. Почти сразу. Не потому, что не хотела — наоборот. Просто слишком сильно. Слишком вдруг. Слишком много чувств в маленьком простом движении.

Я сделала шаг назад, и это был, наверное, самый сложный шаг в моей жизни.

Макс не выглядел удивлённым. Он не отшатнулся, не фыркнул, не закатил глаза. Он просто мягко выдохнул, кивнул — будто принял это, понял. Его голос был ровным, тёплым, ни капли упрёка:

— Я подожду. Даже если считаю не до десяти, а до ста.

Я опустила взгляд, чувствуя, как уши горят, как ладони дрожат от невысказанного. Но в этой дрожи не было страха — только желание, чтобы всё произошло когда-нибудь, но по-настоящему. Не потому, что момент красивый, а потому что я готова. Что-то внутри сказало: ты почти готова. Почти.

Я посмотрела на него, и он улыбнулся. Не торжествующе, не хитро. Просто… так, как будто понял всё. И даже больше.

Фонарь светил нам обоим. И мир, кажется, затаил дыхание.

Я села обратно на скамейку, спрятав дрожащие пальцы в рукавах пальто. Макс не отводил взгляда. Тепло его ладони ещё пульсировало у меня в коже — странное, необъяснимое, совсем не холодное.

— Я глупая, да? — выдохнула я. — Всё испортила.

— Нет. — Он сел рядом, не слишком близко, но достаточно, чтобы чувствовать: он всё ещё здесь. Не ушёл. Не обиделся. — Ты просто настоящая.

Слова его прозвучали как защита, как обещание.

Я вскинула на него взгляд. Фонарь отбрасывал тени на его лицо — тёплый свет подчеркивал линию скулы, ресницы казались темнее, а в глазах отражался огоньок какого-то далёкого фонарика. Он улыбался уголком губ.

— А ты всё ещё хочешь ждать? Даже если до ста?

Он прищурился, будто считая:

— Я уже на тридцать два.

Я хихикнула, опустив взгляд. Не потому что было смешно — просто внутри всё стало немного легче. Немного светлее.

— Когда-нибудь я всё-таки не убегу, — прошептала я. — Просто… иногда всё внутри пугается. И хочется спрятаться.

— Я знаю, — тихо сказал он. — У Алины было похоже. После болезни она боялась темноты. Я сидел у её кровати и рисовал единорогов, пока она не заснёт. Каждый раз новых. С крыльями, в космосе, с золотыми гривами.

Я с удивлением посмотрела на него:

— Ты умеешь рисовать?

Он пожал плечами:

— Только если это единороги. И только если очень стараюсь.

Я рассмеялась. Слезы и улыбка странно уживались во мне — как будто сердце не определилось, плакать ему или смеяться.

— Нарисуешь мне когда-нибудь?

— Уже рисую, — сказал он, и глаза его стали серьёзными. — Прямо сейчас. В голове. Сидит девочка на скамейке, дрожит от эмоций, улыбается сквозь страх и делает вид, что не красивая. А она — самая настоящая. И да, у неё внутри — целая галактика.

Сердце забилось слишком громко. Я смотрела на него и вдруг поняла — вот он, тот момент, после которого всё не будет по-прежнему.

Он не тянулся ко мне. Не спешил. Просто был рядом. И это было самое важное.