Я перевела взгляд вверх на разбросанные по тёмному небосводу звёзды. Они были такими близкими, будто их можно было достать рукой. Я вытянула ладонь вперёд, детская привычка, и вдруг почувствовала: его рука рядом. Осторожно. Нерешительно. Открытая.
Медленно, будто боялась, что всё исчезнет, я вложила в неё свои пальцы.
Он не сжал их, просто принял, как хрупкий, почти нереальный дар. Несколько секунд мы сидели так — ни слова, ни движения, только тепло кожи к коже и мерцание звёзд над головой.
— Знаешь, — наконец прошептал он, — я каждый день жалел. Не потому, что ты узнала, а потому, что я вообще позволил себе начать всё так глупо. Ты не про игры. С тобой с самого начала было по-настоящему.
Я сжала его пальцы чуть крепче.
— Мне до сих пор больно, — честно сказала я. — Но… это уже не та боль, что в первый день. Не колет, а тянет. Как будто сердце ещё не решило: зашивать ли рану или держать её открытой.
Он повернулся ко мне. Лицо в полумраке, глаза отражение звёзд.
— Я не прошу забыть. Я просто… хочу остаться. Рядом. Пусть даже сначала просто как кто-то, кто держит твою руку.
Я смотрела в его глаза — не мальчишески дерзкие, не школьно-весёлые, а по-настоящему взрослые. Уставшие, тёплые, виноватые. И поняла он не врёт.
А небо над нами продолжало молчать. И звёзды были свидетелями того, как из обломков недоверия рождалось что-то хрупкое и настоящее.
Он смотрел на мои пальцы в своей ладони, будто в этом прикосновении заключалась вся его надежда. Тёплая, дрожащая, почти нереальная.
В голове у него звучали слова, которые он хотел сказать. Не шуточные. Не уклончивые. Не те, что прячутся за маской смеха. А настоящие.
«Я не хочу, чтобы ты стала игрой. Я хочу, чтобы ты стала моей историей».
Но язык будто прирос к нёбу. Горло сдавило. Стоило ему представить, как я смотрю на него, не с мягкой настороженностью, как сейчас, а с разочарованием и окончательной точкой в глазах, он сжимался изнутри. Он не мог. Он не смел.
Вместо слов он поднял взгляд и чуть натянуто улыбнулся.
— Тебе... не холодно? — спросил он, глядя, как прядь моих волос выбивается из-под капюшона.
Я покачала головой, даже не заметив, как сжала его пальцы чуть сильнее.
Он закусил губу. Это был его шанс. Один, возможно, единственный. Она рядом, она слушает, она не ушла.
Скажи. Просто скажи. Сейчас или никогда.
Но слова застряли.
Вместо признания он проговорил:
— Спасибо, что пришла.
— Я думала, ты всё испортишь, — призналась я, не глядя на него. — А ты… просто сидишь рядом и молчишь. И, как ни странно… это легче всего.
Макс усмехнулся, но в улыбке проскользнула тень. Потому что если я заговорю — испорчу. Потому что если скажу то, что чувствую, она может уйти. Он так и не сказал правды. Хотя каждое молчание отзывалось болью.
Всё рушится
Я не помню, как оказалась одна в коридоре. Не помню, как дошла до туалета на втором этаже и закрылась в кабинке. Помню только слова.
«Он поспорил. Сначала просто, на интерес. Глеб сказал, что не сможет к тебе подкатить — ты не из тех. А Макс сказал: „Посмотри на меня. За неделю будет моей.“»
Голова гудела. Я сидела, сжавшись, будто тело само пыталось удержать то, что внутри ломалось на куски. Неделю. Неделю?
А я думала… Думала, что между нами что-то настоящее. Думала, что его взгляд это не игра. Что его рука, легшая на мою спину, не ставка. А он просто… Просто играл. На спор. На смех. На гордость. Сначала.
А теперь?.. Я стиснула зубы, чувствуя, как пульсирует в висках. Холодно. Стыдно. Глупо.
«Я не хочу, чтобы ты стала игрой. Я хочу, чтобы ты стала моей историей».
Да? Правда? А может, очередная реплика, чтобы добить?
Я вышла в коридор, молча. Настя догоняла меня, повторяя:
— Лика, подожди! Лика, пожалуйста, не надо сейчас вот так…
— Кто тебе рассказал? — выдохнула я, остановившись резко, как от удара.
— Я не хотела тебе говорить, честно. Это всё слухами было. Но потом… потом Аня подтвердила. Она стояла рядом, когда они с Глебом обсуждали всё это. Они ещё хохотали, будто это шоу какое-то…
У меня перед глазами снова возник его взгляд. Тот, с крыши. Когда он держал мою ладонь. Когда не смог сказать. Потому что струсил? Или потому что боялся потерять… ставку?
Я не знаю, как добралась до класса. Я не помню, как прошла через всех, как села за парту и уставилась в одну точку. Знала только одно: если он ещё раз попробует заговорить со мной — я не выдержу. Или сорвусь. Или расплачусь. Или скажу то, что сожгу и ему, и себе.
Я увидела его издалека — он стоял в конце коридора, прислонившись к шкафчику, будто не знал, как держать себя в этом теле. Как будто и сам себе не верил.