Я выдохнула, опуская взгляд. Всё внутри сжималось. Боль, обида, страх всё смешалось в густую жгучую смесь.
— Мне всё ещё больно, Настя. Очень. Я не знаю, как поверить снова.
— А не надо сразу верить, — Настя накрыла мою руку своей. — Просто… дай ему шанс объясниться. Не потому что он этого достоин. А потому что ты достойна ясности. Ответов. И права решать сама.
Я закрыла глаза. Внутри будто что-то крошилось. Но впервые за весь вечер не от боли, а от того, что рядом кто-то по-настоящему понял.
Молчание боли
Я выключила телефон.
Сначала чтобы не слышать вибраций, эти назойливые дрожания, от которых сердце каждый раз вздрагивало. Потом — чтобы не видеть сообщений, лицемерных и сочувствующих, смешных в своей беспомощности. А потом — просто чтобы весь мир исчез. Замолк. Пропал. Перестал лезть в мою тишину своими голосами, своим «дай объяснить», своими мыслями, которые вдруг стали важнее моих.
Сколько прошло? День? Два? Три? Я сбилась со счёта. Здесь, в этой комнате, не было времени. Только узкие, холодные полоски света, просачивавшиеся сквозь щели в шторах, как чужие взгляды, от которых мне хотелось спрятаться под землю.
Я лежала, лицом в подушку. Потом лицом к потолку. Потом просто в никуда. Иногда спала. Иногда делала вид, что сплю. Мама заходила, оставляла еду на прикроватной тумбочке и уходила, ничего не спрашивая. За это я была ей благодарна. За то, что молчала. Все слова сейчас были омерзительны.
Никто не понимал. Никто и не должен был. Я сама себя не понимала.
Внутри было пусто. Нет хуже. Там всё стонало, кричало, будто кто-то вырвал кусок меня и бросил обратно, не заботясь, в каком он теперь виде.
— Ты просто ставил на меня… — моё собственное эхо снова и снова накатывало в голове, как набат.
И его голос, тихий, надломленный:
— Но ты — единственное, что я почувствовал по-настоящему…
Поздно. Слишком красиво. Слишком поздно. Никому уже не нужно.
Я не отвечала Насте. Не открывала сообщений. Не читала, хотя видела превью: "Поговори со мной", "Он правда...", "Ты мне нужна". Она стояла под дверью. Звонила. Говорила:
— Лика, я просто посижу рядом, ладно?
А я сидела с другой стороны и сжимала колени, будто это могло склеить меня обратно. Не открыла. Не могла. Я не хотела прощать. И даже не злилась. Я просто выгорела. Устала. От него. От себя. От всех этих бесконечных слов, обещаний, взглядов, касаний — от того, как легко всё рассыпалось в прах. Как будто это и не было настоящим.
Я думала: если остаться в этой комнате, совсем-совсем, без света, без звуков всё остановится. Мир меня забудет, а я забуду, что когда-то вообще существовала за её пределами. Просто исчезну. И никто не заметит.
Но внутри, как насмешка, жил голос. Тихий, тёплый, предательский: «А если всё не так просто?..»
Я зажала уши подушкой, крепко-крепко. До звона в висках. Я не хотела думать. Не хотела чувствовать.
Я хотела тишины. Только тишины. Пусть даже на дне этой тишины я останусь навсегда.
В дверь постучали. Осторожно. Будто извиняясь за сам факт существования.
Я замерла. Даже дыхание спрятала. Но сердце… сердце всё равно дрогнуло, предательски отозвалось коротким резким толчком. Оно, как всегда, опередило разум. Оно узнало его раньше, чем я успела понять.
— Лика? Это я… Саша.
Его голос был как тёплая кофейная нить в ледяном воздухе. Спокойный, ровный, чуть приглушённый будто боялся спугнуть. Такой же, каким он был всегда: Саша, опора, плечо, молчаливое «я рядом» в моменты, когда всё валилось из рук. Он не задавал вопросов. Просто был.
Но я не ответила. Не вздохнула. Не шелохнулась. Просто сидела на полу, прижавшись к холодной стене, сжимая в ладонях пустую чашку от какао. Капля застывшей пенки липла к краю, и я не могла отвести от неё взгляд. Оно остыло. Давным-давно. Как и всё во мне.
— Я… знаю, ты не хочешь сейчас никого видеть, — продолжил он, с той же осторожной теплотой, как будто боялся обжечься. — Но если вдруг… если тебе станет нужно я здесь. Хоть просто посидеть. Хоть помолчать. Я беспокоюсь.
Он помолчал. Воздух за дверью натянулся, как струна. Я услышала, как он, кажется, прижался лбом к двери. Или просто вдохнул глубже.
— Ты заслуживаешь лучше, чем всё это, Лик, — его голос дрогнул. — Лучше, чем кто-то, кто начал с тебя пари.
Я вздрогнула. Будто кто-то вскрыл зашитую рану и вылил туда соль. Я сжалась, вжалась в стены, в себя как будто могла сжечь изнутри эту боль. Он знал. Даже он знал. И всё равно пришёл. И всё равно говорил со мной.
Я зажала рот рукой, чтобы не сорвался с губ какой-нибудь предательский всхлип. Не смела выдать, что внутри всё разламывалось, как лёд под ногами.