Он ещё постоял. Кажется, провёл пальцами по косяку. Почти ласково, как будто тронул меня самой лёгкой частью себя и ушёл. Шаг. Второй. Ещё… Тишина. Я не открыла дверь. Не крикнула ему в спину, чтобы вернулся. Не расплакалась, не бросилась в его объятия, не сказала, как мне страшно, как мне горько, как пусто стало, когда я перестала верить хоть кому-то.
Я осталась в тишине. Потому что если я открою дверь мне придётся признать, что всё ещё жду. Что всё ещё верю. Что мне больно. А я хотела одного. Чтобы боль просто... перестала. Чтобы сердце больше не помнило, что значит надеяться.
В комнате стояла тишина. Такая глухая, плотная, будто сама реальность сделала шаг назад, оставив меня одну лицом к лицу с тем, чего я боялась больше всего. С собой.
Даже часы молчали, как будто и они устали отсчитывать время, в котором ничего не менялось. Ни замиранием стрелки, ни новым утром.
Я сидела на полу у кровати, поджав колени к груди, сжалась до самого маленького себя. До той самой Лики, что когда-то пряталась от грозы под одеялом и верила, что если не смотреть страшное уйдёт. Но теперь гроза была внутри. И ни одеяло, ни тьма не спасали.
Я протянула руку к ящику. Он скрипнул, как будто тоже не хотел, чтобы я это делала.
Записки. Сложенные вчетверо. Они хранились тут, как осколки острые, болезненные, но невозможные к выбрасыванию. Потому что в них было то, что уже нельзя было вернуть. И что всё ещё жило во мне.
Я разворачивала их медленно, будто развязывала нитки шрамов. Дрожащими пальцами, как будто каждая буква могла укусить.
"Если бы я не начал это на спор… ты бы всё равно посмотрела на меня?"
Я сжалась. Это было первое ранение. Самое честное. Самое подлое. Самое нужное.
"Мне кажется, ты улыбаешься даже в тех местах, где я всегда молчал."
"Ты была моей неожиданностью. Слишком яркой, чтобы просто пройти мимо."
Слова резали, как тонкий ледяной воздух красиво, чисто и до самого сердца.
Я перечитывала их, как будто не знала наизусть. Но знала. Знала каждую черточку его неровного почерка, каждую замятую складку бумаги, каждое запоздалое признание, которое он не успел сказать вслух. Всё хранила. Всё пропускала сквозь себя.
И наконец та, последняя. С заломленным углом. Почти выцветшая.
"Я не хочу, чтобы ты стала игрой. Я хочу, чтобы ты стала моей историей."
Она сломала меня.
Слёзы скатились молча. Не врывались криком, не рвали грудь. Просто капали — горячие, упорные, настоящие. Я не пыталась их остановить. Ни руки, ни губы, ни разум — никто не встал на защиту. Я позволила себе плакать. Хоть раз.
Плакала за себя ту, что поверила. Плакала за него того, кто не успел перестать быть чужим. Плакала за все несказанные «прости» и несостоявшиеся «оста́нься». За записки, которые были правдой. И за правду, которая стала болью.
Я злилась. Всё ещё. На него. На себя. На то, как легко всё обернулось ложью, даже если между строк было настоящее.
Я порвала одну записку. Потом вторую. Руки дрожали, бумага рвалась неохотно, будто и она не хотела отпускать.
Но одну… одну я оставила. Ту самую.
"Считай до десяти… и скажи, скучаешь ли ты?"
Я свернула её и спрятала обратно в ящик. Не потому что простила. Не потому что надеялась. Просто потому что не могла иначе.
Потому что на «десять» я всё ещё скучала.
Разбито
Я лежала, уткнувшись в подушку, будто в ней было спасение — глухое, мягкое, безмолвное. Хотелось раствориться в этой тишине, как сахар в чае: исчезнуть без следа, чтобы не чувствовать, не вспоминать, не думать. Мир за пределами комнаты казался другим — чужим, как будто его сместили на пару сантиметров, и теперь всё в нём перекошено: солнце режет глаза, люди смотрят слишком пристально, голоса звенят, как разбитое стекло. И среди всего этого он. Он был везде. В словах, взглядах, в каждом вопросе, который я не могла выносить.
Я хотела только одного — чтобы никто не трогал. Не звал. Не уговаривал. Пусть всё просто исчезнет.
А если быть честной… я и сама почти исчезла. Внутри всё сжалось до маленькой, дрожащей точки. Как будто я была листком бумаги, на котором когда-то написали что-то важное, но потом скомкали и бросили в угол.
— Лика, — голос мамы за дверью звучал так осторожно, будто каждое слово могло задеть за живое. Она не стучала. Просто стояла за тонкой перегородкой между мной и реальностью. — Я не заставляю. Но ты же знаешь, так нельзя вечно.
Я не ответила. Даже дыхание затаила, чтобы не выдать себя. Горло сдавило, и от этого стало ещё теснее внутри.