Я не знала, как всё будет. Не знала, увижу ли его. Не знала, смогу ли простить. Но я знала одно: я вернулась.
Дверь в класс распахнулась и будто весь мир, затаивший дыхание, вдруг выдохнул оглушительно громко.
— Лиииика! — кто-то закричал с задней парты так, что эхо ещё долго вибрировало в ушах.
— Ты офигеешь, но училка сказала, что ты всё равно пишешь контрольную! Прикинь!
— Настя, держи её, пока не смылась обратно в свою берлогу!
Класс гудел, как разогретый улей: голоса накатывали со всех сторон, хлопали рюкзаки, с грохотом отодвигались стулья. Кто-то уже тянулся обнять, кто-то лез с вопросами, смех летал в воздухе, словно конфетти. Всё было слишком ярким, слишком резким — как после долгой темноты.
А я стояла. Как будто в стеклянной капсуле. Видела их, слышала… но между мной и этим шумным, пульсирующим миром была невидимая стена. Я улыбалась — не по-настоящему, а как актриса, вышедшая на сцену с отрепетированной маской: уголки губ вверх, глаза не выдавать.
Сказала глупость — в никуда, чтобы хоть как-то заполнить неловкость. Кивнула кому-то, не запоминая лица. Села за парту, аккуратно выровняла тетрадь, как будто порядок на бумаге мог дать покой в голове. Но там… не мысли. Там была глухая, сизая каша из обломков чувств, из дыма сгоревших надежд.
Они ничего не знали.
Никто не видел, как по ночам я лежала, вцепившись в подушку, стараясь не заплакать громко — не от слёз, а от невозможности. Никто не знал, как я рвала его записки дрожащими пальцами, а потом, в панике, пыталась склеить обратно — словно можно склеить разбитое между нами. Никто не слышал, как стучало моё сердце этим утром, когда я шла сюда шаг за шагом, будто балансируя над бездной, где на дне лежало всё, что я чувствовала к нему.
— Ты чего такая молчаливая? — Настя легонько ткнула меня в бок. Голос вроде бы шутливый, но глаза — внимательные. — Обычно к этому моменту ты уже кого-нибудь сожгла взглядом.
— Устала, — прошептала я, стараясь говорить ровно. Не выдать. Но взгляд всё равно скользнул по классу в поисках него.
Я смеялась. Болтала. Писала заголовок на тетради, как ни в чём не бывало. А внутри что-то ломалось. Невидимо. Беззвучно.
Уроки закончились. Колокольчик прозвенел глухо, будто его кто-то задушил ватой. Не звоном, не облегчением, а каким-то чужим, выцветшим звуком, не имеющим ко мне никакого отношения. В классе всё резко ожило — тетради с хлопками захлопывались, стулья с протестующим скрипом отодвигались, в воздухе зазвенели голоса: кто-то обсуждал домашку, кто-то — чьи-то новые кроссовки, а кто-то уже срывался с места, крича:
— Свобода-а-а!
А я сидела. Просто сидела. Словно вдруг перестала быть частью этого шума, этой суеты, этого класса.
Мой взгляд был прикован к пустой парте через проход — к той самой, где всегда лежал его рюкзак, небрежно раскрытая тетрадь и ручка, которую он постоянно грыз. Где он сидел, закатывая глаза на математике и шепча мне что-нибудь ехидное. Где он должен был быть.
Но его не было.
Ни на первом уроке. Ни на третьем. Ни даже на математике, его любимой, несмотря на все нытьё. Ни одной записки, ни одного взгляда, ни тени в дверях.
Макса не было.
Я пыталась не показывать, что замечаю. Улыбалась кому-то — не помню, кому. Водила ручкой по тетради, делая вид, что пишу конспект, хотя слова плыли, терялись, исчезали. Страницы дрожали, как отражение в воде. Буквы сливались в мутную кашу. Я почти не моргала, боясь, что слёзы — если дать им волю — всё испортят.
Он мог заболеть… да. Или… Или просто не пришёл. Не захотел. Избегает. Меня.
Может, испугался? Или пожалел, что впустил меня ближе, чем собирался? Может, понял, что всё было ошибкой. А может… может, я сама всё испортила.
Настя помахала рукой, подзывая к выходу. Её голос прозвучал будто издалека, сквозь толщу воды. Я медленно поднялась. Ноги налились тяжестью, будто к ступням привязали камни. Каждый шаг был усилием. Каждый вдох борьбой.
Мы вышли в коридор, переполненный голосами, смехом, топотом. Всё вокруг жило, дышало, кипело, а я будто шла сквозь стекло. Не слышала. Не чувствовала. Я искала его. Молча, отчаянно, будто от этого зависело всё. Просто увидеть. Просто понять. Просто знать, что он где-то здесь. Что не исчез. Что не предал. Но Макса не было. И внутри всё сжалось в маленький тугой узел боли. Такой, что его не покажешь. Не объяснишь. Не закричишь.
Он просто… не пришёл. А я всё ещё ждала.